Майкл Ши – Цвет из иных времен (страница 3)

Подбитый, он во второй раз взмыл в воздух и, выскользнув из тени дерева, поймал лучи заходящего солнца погнутыми крыльями. И на шоколадных чешуйках мы заметили тусклое сияние невозможного цвета: тлеющего, неземного, уже хорошо нам знакомого. Когда же существо замешкалось в воздухе, а мы в ужасе глядели на него, – тогда-то мы вдруг ощутили, как дерево за спинами зашевелилось.

Нам не померещилось. Дрожь, протестующее вздымание твердой коры отозвались болью в позвоночнике, а громадные корни под бедрами искрутились и вцепились в землю. Мы вскочили на ноги. Эрнст в порыве отвращения ударил мотылька тростью, разбив ему черный глаз-шлем. Несчастный мутант вильнул в сторону и влетел в землю.

Мы обернулись на дерево: оно – отчетливо, до последней ветки! – извивалось в едином, жутком, волнообразном спазме! Ветра не было, и земля – даже слегка – не дрожала. Дерево – раз! – и двинулось, а потом снова замерло.

Оно двинулось, и теперь уже мы стояли, как вкопанные – не знаю, как долго. Когда, наконец, ко мне вернулся дар речи, я произнес с ошалелой свирепостью:

– Надо что-то предпринять! – И так глупо прозвучали эти слова в потусторонней тишине, что мы оба расхохотались. Больше мы не пытались ничего говорить. С отчаянной целеустремленностью пустились по тропе трусцой, чтобы преодолеть мили до того, как на наш путь, проходящий среди жутких деревьев, опустится тьма.

3

Сейчас мне кажется странным, что по возвращении на пляж вскоре после наступления темноты мы устроились на кормовой палубе нашей яхты и выпили черного кофе, щедро сдобренного бурбоном. Только и всего.

Известное дело, что всякий раз, как границы возможного размываются неслыханным явлением, разум испытывает в целом такой же шок, как и, скажем, при столкновении с авто на скорости тридцать пять миль в час – то есть при сильной, основательной встряске. Потрясенный человек не осознает, как чрезвычайно быстры его движения, как пронзителен голос или неустойчив поток мыслей. Другие уверяют: это шок, – и человек, отдохнув, понимает, что это правда.

Мысли путались, едва ли убеждая разум, что мы осознаем происходящее, в то время как на деле мы оцепенели. Разве что не с благодарностью мы посматривали на шумное сборище четы Грегориусов на яхте слева; шум радио и разговоры за пивом, обступавшие нас, приносили отчетливое успокоение.

Долгое время мы вяло впитывали окружение и звуки, целебный настой привычности, и с жаждой глотали намешанную кофейно-огненную смесь.

Вскоре спокойствие и рассудительность вернулись к нам – но с места мы не сдвинулись. Ибо когда начали формулировать отчет о произошедшем, который намеревались передать парковым рейнджерам, то осознали, что в наших впечатлениях присутствует глубокая двусмысленность. Химическое или еще какое загрязнение – то, что вызывало удивительные аномалии как в фауне, так и во флоре, – да, об этом бы могли свидетельствовать. Но при этом нам пришлось бы рассказать и о сопутствующих психических эффектах; и вот тут уже нас сковала страшная неопределенность.

Неточность памяти тоже никакой роли не играла. Ибо даже на яхте, невзирая на близкое присутствие сородичей, затмевающих своим гамом все остальное, мы продолжали ощущать тонкий и, несомненно, знакомый холодок в душе.

Чувство звучало эхом по сравнению с испытанным в лесу, но восприятие наше обострилось сверх меры и ошибки быть не могло.

Вот так, путем самоанализа, мы мгновение за мгновением изведывали мучительное, ускользающее сомнение: каждое скорбное изучение самых мрачных наших воспоминаний, каждое непреодолимое видение самых страшных и ненавистных образов, хранящихся в сознании, – было ли все это результатом нашего личного отчаяния, или же оно было вызвано контактом с иным, настойчивым сознанием, неким Другим, жаждущим испытать наши самые сокровенные муки и способным получить к ним доступ совершенно фантастическими способами?

Воистину, именно в последнем мы и были почти совершенно уверены! Прошло немало времени, прежде чем мы, наконец, признались в этом друг другу обильным потоком слов, а после сидели, смолкнув от мысли, как же далеко нас обоих отнесло, образно выражаясь, от причала здравомыслия. Звуки мира прорезали тишину: вопль протеста из-за деревьев, ребенок, зовущий братьев и сестер обедать, триумфальный хлопок карт, раскрытых миссис Чатсуорт на яхте Грегориуса.

– Разве больше никто ничего не чувствует? – пробормотал я. – Да, ощущение слабое. Да, люди невнимательны. Но кто-то обязательно должен был заметить! Если не… ауру, то хотя бы слабость после контакта с водой!

– Нет! Заметь, питьевая вода сюда поступает, похоже, по трубопроводу. Только купание или нахождение в озере дает тесный контакт с водой. А мы, кажется, единственные пожилые, кто плавал регулярно и подолгу. Остальные пловцы молоды и энергичны.

Я насмешливо покачал головой, но Эрнст настаивал:

– Наш возраст и пристрастие к самоанализу позволяют нам прекрасно определять уровень собственной энергии, и при этом даже нам потребовалось пять дней, чтобы обнаружить тончайшее из ощущений. Теперь, когда мы разглядели то, чего не увидели другие, – воздействие возросло. Быть может, сильнее всего на градус, или два, но воздействие это активно и фактически на подсознательном уровне затрагивает всех присутствующих.

– Мы разглядели то, чего не увидели другие, – вторил я. – Эрнст, этот цвет. Ты сейчас его где-нибудь видишь? На воде? На деревьях?

Мгновением позже осознание отразилось на его лице. И он, вслед за мной, обомлел.

– Не исключено, что загрязнение затронуло лишь часть озера…

– И все же перед нами цельный водоем, и вода в нем находится в постоянном движении. Загрязнена она уже давно – насекомые не могли вырасти за ночь. Так почему загрязнение не распространилось, проникая во все вокруг вплоть до сосудистых систем деревьев, в четверти мили выше берега? Почему не распределилось стандартным образом?

– Намекаешь, что оно… прячется там, где слишком много свидетелей?

Думаю, Эрнст рассчитывал, что слова прозвучат с суровой иронией, но было в них больше испуга и зарождающегося прозрения. Я кивнул.

– Раз мы верим обсуждаемой нами ранее интуиции, давай и это предположение признаем. Так как, уверяю тебя, Эрнст, я чувствую то же самое. Когда я ощущаю эту Инаковость, вместе с ней я ощущаю и убийственное терпение. Ты тоже его чувствовал – я же вижу.

Он встал.

– Необходимо обратиться к рейнджерам. Сейчас же. Даже если такова правда, делиться ею нельзя. Сообщим только о заражении, встревожим их материальными доказательствами. Если есть что-то большее, то не стоит торопиться, пусть оно вскроется само, ибо пока оно таится в такой тьме, у нас вряд ли получится что-то разобрать.

Нам пришлось пройти полмили по подъездной дороге к пляжу, чтобы добраться до главного шоссе, где стоял пропускной пункт и начиналась дорога к домику рейнджеров. Мы явственно ощущали то, что могу описать лишь как оттаиванием сердца, – едва ли не пьянящее освобождение от страха, который ранее безжалостно, не переставая, терзал нас. Немного погодя встречающиеся деревья уже не источали угрозу – только ночную свежесть. У пропускной будки мы задержались удовольствия ради – дорога к домикам рейнджеров снова привела бы нас к берегу, к точке в двух милях ниже общественного пляжа.

– Есть четкая, стабильная граница, – сказал Эрнст. – Навскидку, скажем, в полумиле от берега. Во время прогулки мы не удалялись от воды дальше этого расстояния, и аура ни разу не слабела. Но теперь мы определенно вышли из ее области.

– Да, и как же это прекрасно и приятно! Дьявол, она материальна! В нее можно проникать и ее можно покинуть – вот и вся ее особенность.

Когда я взглянул на Эрнста, ожидая согласия, он отвернулся.

– Идем, – сказал он. – Вдруг они рано ложатся.

Опять свернув по направлению к озеру, я испытал неприятное чувство – очень похожее возникает, когда холодным утром приходится надевать грязную одежду, потому что чистой нет.

И только мы повернули, как увидели, что на пункте вывешен знак «Мест нет». Как у пристани, так и в зоне кемпинга собралось много людей, но свободных мест оставалось не меньше дюжины. Хоть нас толпы и раздражали, мы все же посчитали такое отношение к отдыхающими, которые, вероятно, специально ехали сюда многие мили, довольно бессовестным. Мы и без этого шли в быстром темпе, подавляя мрачную, неуклонно накатывающую тревогу, но мысль о том, что рейнджеры окажутся нездоровы или в определенной степени недееспособны, заставила нас ускорить шаг.

Я упоминал, что правила швартовки на озере почти не соблюдались. Одна из причин – в последние дни пара рейнджеров не появлялась на людях. В день нашего приезда тот, который помладше, дежурил в будке, а к сумеркам спустился к причалу. Мужчиной он был мускулистым, с длинными редеющими волосами и ранними залысинами. В руке у него виднелся блокнот, но мне его движения показались какими-то сбивчивыми, к тому же я не видел, чтобы он что-то записывал. Примерно через четверть часа он резко встал и ушел.

На второй день показался рейнджер постарше. Худощавый мужчина с плохо подогнанными вставными зубами, которые он постоянно поправлял, из-за чего казалось, что он постоянно ощеривается. Он подъехал на пикапе, но так из него и не вышел. Сидел в салоне, глядя на пляж и скаля зубы. По сравнению с коллегой он казался более бдительным, но в итоге уехал, ничего не предприняв.