Майкл Ши – Цвет из иных времен (страница 4)

Мы шагнули в густеющую энергию озера. Дорога была гораздо уже той, по которой мы выходили из леса, и деревья по обе стороны росли плотными стенами. Эрнст коснулся меня пинтой бурбона, которую достал из кармана пиджака. Мы пили, не сбавляя шага.

– Тут ощущается отчетливей, – сказал Эрнст. – Гораздо сильнее, почти как в глухом лесу сегодня. Вон там, наверху, разве нет?..

– Да!

Внеземной цвет возник на верхних ветках деревьев впереди. Еще пара сотен ярдов – и зловещее, грязноватое свечение вспыхнуло вокруг, а тоска, словно крыса, принялась остро терзать сердцевину мыслей. Наконец Эрнст сказал:

– Вот и дом!

Мы видели его с яхты – добротная старая двухэтажная балочная постройка с баком на крыше и небольшим пирсом, у которого стояли пара яликов и более крупная лодка. Но теперь, со стороны леса, он выглядел как ферма прошлого века, не имеющая выхода к морю, – скорее, мрачное, архаичное семейное жилище, а не служебное жилье госработников. Над крыльцом горела голая лампа, из окна на первом этаже шел скудный свет, льющийся в глубину двора, окруженного громадными деревьями, – окно походило на пламя спички, зажатое в огромных темных ладонях. На краю участка стоял припаркованный пикап – что было довольно опасно, поскольку двор обрывался крутой, не обгороженной насыпью. До нас донеслись звуки радио – весьма слабые, – но не из освещенного окна, а, кажется, из темного, на втором этаже.

Мы постучали в сетчатую дверь и принялись ждать ответа. Я бесцельно глянул наверх. И в углу веранды, ближайшем к двери, увидел огромную черную вдову, висящую в беспорядочной паутине. Тело ее было размером с мяч для гольфа, а алые, яркие, как кровь, треугольники на спинке – с ноготь моего указательного пальца. В доме раздался голос. Ровный, бесцельный звук – он словно и не хотел, чтобы его слышали. Я постучал снова, а Эрнст крикнул:

– Простите! Мы отдыхающие! У нас проблема!

Мы перекинулись не лишенными иронии взглядами – слово «проблема» едва ли описывало нашу ситуацию. Голос зазвучал снова – жуткий, бездушный. Мы взяли на себя смелость подергать ручку – дверь оказалась открыта.

Внутри нас встретил интерьер из строгого мореного дерева. Свет шел от лампочки на потолке и ярче всего освещал дощатый стол, заваленный грязной посудой и остатками продуктов. С одной стороны гостиной мы видели кухню без дверей – там царил еще больший хаос, хоть и скрытый полумраком. У противоположной стены комнаты стояла раскладушка, и на ней, глядя на нас пустыми черными, как у бобра, глазами, лежал старший из рейнджеров.

С удивительной отрешенностью он наблюдал, как мы входим в, по сути, его дом, и когда мы подошли ближе, то поняли, что с человеком произошли значительные изменения. Раньше во взгляде и в том, как он нетерпеливо щелкал зубами, сквозили резкость и энергичность. Теперь изможденная челюсть отвисла, а в глазах – таких же неподвижных, как и тело, – застыло животное бесстрастие.

– Прошу нас извинить, – сказал Эрнст, – за то, что мы вот так ворвались. Кажется, вам плохо. Мы можем помочь. Но сперва хотим кое о чем сообщить. Нам стало известно о… так сказать, загрязнении озера.

Вялый подбородок шевельнулся, замер. Я отчаялся – восковые глаза едва ли могли разобрать сложность высказанной идеи. Но тут:

– Плохо, – пробормотал рейнджер. – Еще как. Коллега тоже. Недомогание. Уже сколько дней.

– Несколько дней? – переспросил мой друг.

Голова судорожно повернулась.

– Не знаю. Много дней. Загрязнение. Загрязнение?

Тут он чуть оживился. Я заметил, что кожа его выглядела странно шероховатой, – такой она обычно становится после сильного солнечного ожога, когда начинает шелушиться, – но еще по ней шли странные трещины, я бы даже сказал, чешуйки; признак того, что повреждение затрагивало более глубокие слои. Более того, из его слов выходило, что он уже давненько лежит в помещении.

– Какое загрязнение? – спросил он.

– Вы пьете озерную воду? – поинтересовался я. – Набираете в резервуар на крыше через какой-нибудь очистительный фильтр?

Он только смотрел на меня, а когда я уже собрался повторить фразу, кивнул.

– Пьем. Я пью уже сорок лет. Никакого вреда.

– Послушайте, сэр… мистер Хармс… – Эрнст наклонился к мужчине и прочитал имя на маленькой бирке, приколотой над карманом рубашки. – Вода в озере, возможно, ослабляет организм. В отдельных зонах она светится странным цветом, ближе к вечеру – и в сумерках. А все живое вокруг – деревья и насекомые – имеет нетипично крупный размер, будто чем-то заражено, и мы полагаем, что это из-за воды, поскольку большая часть покрыта тем же самым странным цветом. Разве вы не заметили, до каких размеров тут все разрастается? У вас над входной дверью висит паук…

Эрнст смолк. Хармс, явно взволновавшись, начал облизывать губы темным, нездоровым на вид языком и пристально смотреть на флягу, стоявшую на полу на расстоянии вытянутой руки.

– Прошу, – сказал Эрнст, – лучше выпейте это.

Хармс отпил нашего бурбона, помолчал, сделал большой глоток. Затем приподнялся на подушке и настороженно посмотрел на нас. Эрнст повторил попытку:

– Мистер Хармс, питьевая вода для лагеря тоже берется из озера?

– Нет, сэр. Из колодцев Фернес-Крик. У озерной воды привкус содовой – слабый, но всегда был. Вреда от нее не будет, но туристы все равно боялись пить. А вы говорите, что нам от воды плохо?

– Мы почти не сомневаемся, мистер Хармс. И настоятельно призываем…

– Точно ли из-за озера – вопрос спорный. Раньше все в порядке было – с чего бы сейчас ему меняться? Но я болен, да, безусловно, а Арнольду и того хуже. – Он снова отпил бурбона и указал на темную лестницу в другом конце комнаты, откуда доносились слабые звуки радиостанции. – Я не вставал, не заглядывал к нему сегодня – или даже со вчера? Такая слабость накатила! И все время думаю: «И чего ради?» Оба думаем. Долго решали, ехать ли в город, а потом уже сил не стало. Так что ждем. Завтра вечером курьер привезет продукты, с ним и уедем. А я все лежу и думаю: «А какая разница? К чему все это? Что за жизнь у меня?» Знаете, я ведь родился, считай, милях в двадцати отсюда. Ходил в школу в той самой долине, что теперь затоплена. Вся жизнь моя ушла в никуда, ничего я не добился и за прожитые годы только на двадцать миль и сдвинулся. А сейчас куда мне уже уезжать?

Воцарилась тишина, и унылый тон его голоса стих эхом. И Эрнст, и я невольно содрогнулись от знакомого ощущения – считай дежавю, – вызванного скорбным красноречием этого полусельского мужчины. Нам хорошо был знаком нарастающий нигилизм, охвативший его. И, осознав, что у Хармса психическое отравление сопровождалось странным состоянием кожи и физической усталостью, меня озарила страшная догадка. Мельком я узрел смутную форму совершенного Зла – столь хищную, тотальную и безжалостную, что разум отказывался созерцать его лицо. Я не мог вымолвить и слова. Молчал и Эрнст. Хармс осушил бутылку и улегся на койку – в изначальную позу. Вспышка тоски отняла у него все силы, в то время как алкоголь быстро одурманил разум. Я стряхнул с себя страх и оцепенение.

– Мистер Хармс, вы больны. Разрешите воспользоваться телефоном. Если мы сообщим о чрезвычайной ситуации, быть может, сюда вышлют кого-то пораньше. Или хотя бы подготовят все необходимое для вашего лечения.

– Нет никакой чрезвычайной ситуации, сэр. У нас все под контролем, и помощь не нужна. Курьер нас отвезет. А сейчас я бы поспал. Не принесете еще виски? Оно помогает.

– Мы заглянем к вашему напарнику и принесем вам воды из лагеря и виски. Сон пойдет вам на пользу.

Он кивнул и закрыл глаза. Мы отошли от него, чтобы шепотом обсудить положение дел. Условились сообщить обо всем соответствующим службам, как только Хармс уснет, затем убедиться, что у рейнджеров есть все необходимое, а потом и самим отправиться на боковую.

– Не следует нам оставаться с ними, – отважился сказать я после краткого мига сомнения.

Эрнст резко кивнул:

– И уж точно не рядом с озером. Возьмем спальные мешки и устроимся среди деревьев недалеко от шоссе. Если сами… заразимся, делу это никак не поможет. Здесь оставаться нельзя.

Вот так и было высказано то, что мы оба чувствовали последние несколько мгновений, и мы с тревогой оглядели большую, слабо освещенную комнату. Хармс провалился в сон. Из темноты на верху лестницы – помимо тошнотворного радиобормотания – теперь доносился выразительный холод и какой-то запах.

Или же не запах? Ибо в моменты сильного страха обоняние, по-видимому, способно уловить своего рода духовное прикосновение, посредством которого внимательный разум как бы осязательно подмечает саму мысль и настроение того Другого, чье присутствие он предполагает. Если то, что доносилось до нас в потоке холодного воздуха, было запахом, то походил он на дуновение из склепа; но если невыносимая опасность ночи привела нас в столь сильное напряжение, что мы ощущали сокровенную мысль Другого, – тогда мысль эта, без всякого сомнения, несла в себе холодную и ненасытную ненависть.

Мы переглянулись – как я полагаю, ждали, когда другой начнет отрицать то, что мы так ясно чувствовали.

– Надо проверить второго рейнджера, – сказал я наконец. Голос прозвучал слабо и глупо. Мне не хотелось подниматься по лестнице. Я пожалел о потраченном на Хармса виски, а потом вспомнил о собственной фляжке – она оказалась наполовину полной бренди. Мы выпили, а потом Эрнст вытащил из-за пояса фонарик.