Майкл Ши – Цвет из иных времен (страница 1)

Майкл Ши

Цвет из иных времен

Michael Shea

AUTOPSY AND OTHER TALES, VOL. 2

Печатается с разрешения авторов и литературных агентств Spectrum Literary Agency и Nova Littera SIA

Перевод с английского: Анастасия Колесова, Наталья Маслова, Роман Демидов

В оформлении обложки использована иллюстрация Михаила Емельянова

Copyright © 2008 by Michael Shea. All rights reserved

© Анастасия Колесова, перевод, 2026

© Наталья Маслова, перевод, 2026

© Роман Демидов, перевод, 2026

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Цвет из иных времен

(перевод Анастасии Колесовой)

1

Все ужасные происшествия, о которых пойдет речь, произошли на озере в Новой Англии – озере, созданном плотиной, приводить название которого я не стану. Пусть оно – по древнему обычаю борьбы со злом – останется безымянным.

Будучи всего лишь фоном, антуражем, оно неописуемо диссонировало с происходящими ужасами. Фотографии озера в рекламных проспектах Департамента парков не лгали: воды его тянулись яркой синевой вдаль, обрамленные лесистыми берегами, летом оно было теплым, душистым и чистым. Рядом шло двухполосное шоссе – оно приближалось к лодочному пляжу, после чего вежливо удалялось, по ночам оставляя водоем в первобытном холодном спокойствии. К плотине, которая на фоне озера казалась несуразно крошечной, вела лишь неасфальтированная служебная дорога. Пара рейнджеров, ответственных за обслуживание пляжа, отвечали также и за ремонт плотины – вот как мало рабочей силы ей требовалось для функционирования. И поскольку располагалась она в узком устье долины, занятой озером, разглядеть плотину с извилистых берегов было непросто. В общем, можно сказать, что творение человеческой инженерии никак не меняло исконной обособленности озера.

Но не только прекрасное, уединенное расположение делало водоем подходящими декорациями для страшных событий – а еще и гостеприимство. В июле, когда мы туда приехали, пляж кипел ярко одетыми и загорелыми людьми. Белую мозаику причалов наводняли плавсредства, а в зонах для кемпинга по обе стороны пляжа виднелись глянцевые фургоны и дома на колесах, а также футуристические нейлоновые палатки кричащих цветов, втиснутые меж древних чешуйчатых деревьев. Воздух полнился музыкой радиостанций, храпом подвесных моторов, визгами детей в зонах для купания, обозначенных буйками. Подобные звуки – не самая обычная прелюдия к бессмысленным крикам, к крещендо агонии, которые мы в итоге услышали в исполнении тех же самых солнечных вод.

Но не могу сказать, что я и мой друг доктор Карлсберг наслаждались суматохой и гвалтом. Многим нравился этот участок – но не нам. Мы предпочли бы пришвартоваться в какой-нибудь укромной заводи двадцатимильного берега. Пышное изобилие звезд не нуждается в прикрасах, в популярных радиостанциях с нескончаемой радостной рекламой. Не нуждается в них и плавное спокойствие воды, которым наслаждаются в сумерках; не требуются ему украшения из визгов шумного ребенка, обиженного братьями или сестрами. Однако правила парка обязывали все суда швартоваться с наступлением темноты и до рассвета в пределах причального комплекса.

К слову, ровно в тот момент, когда мы обсуждали, не нарушить ли нам это досадное правило – после того, как пять ночей подряд терпели радиопередачи и шумные карточные игры под пиво, – появились первые знамения того, что пробуждалось в водах. Мы стояли на якоре в лесистой бухте в восточной части озера, ловя последние лучи заходящего солнца. Вели серьезную беседу, потягивая бурбон, и в итоге пришли к согласию: следовало уединиться еще несколько дней назад, – люди сплошь и рядом нарушали правила, а потому, пожалуй, даже странно, что мы так долго терпели неудобство.

После этого мы пришли к более волнующему заключению: наша инертность, по всей видимости, объяснялась тем, что мы оба чувствовали легкую слабость на момент прибытия – реакция прямо-таки противоположная той, которую мы проявляли в подобных поездках.

Да, возраст брал свое. В то время, о котором я повествую, мне было пятьдесят девять, а Эрнсту – ровно семь десятков. Однако же стоит здесь отметить, что людьми мы были активными. Оба – заядлые пловцы, много и часто бегали, а также, бывало, ныряли с аквалангами во время благословенных профессорских летних каникул. Мы вознамерились покончить со странной ленью и увериться в собственной независимости. Виски запили темным пивом и провозгласили место нашей стоянки своей новой пристанью. С новоявленной свободой, предвкушая предстоящие часы покоя, мы наблюдали, как пурпурные тени просачиваются в лес, сходящийся к берегу. А затем, когда последние и едва ли не горизонтальные лучи солнца прорезали озеро, мы вдруг увидели на поверхности слой причудливой краски – маслянистый, змеящийся радужный покров, то ли воспламененный, то ли разоблаченный новым углом падения света.

В нем смешалась целая палитра цветов, чуждая нашему опыту – как и опыту любого здравомыслящего человека, как мы тогда искренне считали. Ибо явление это порождало шок, характерный для столкновений с доселе полностью неизвестным. Иноземным был не только цвет покрова, но и то, как он проходил сквозь солнечные лучи – если искажался, то лишь слегка, и оставался ярким, жутко отчетливым в закатном зареве. Видение, дарованное секунд на десять-пятнадцать, лишило нас дара речи на долгие минуты, и мы то и дело перебрасывались недоверчивыми взглядами. А после, когда стали обсуждать впечатления, мы поняли, что речь столь же бессильна в разъяснениях, сколь и молчание. Никто не станет осуждать антропологов за слабые знания оптики и вероятных преломляющих свойств газообразных выделений с поверхности горных озер. Абсолютная уникальность явления оказала на нас такое острое воздействие, что, признав неспособность найти объяснение случившемуся, мы еще долго терялись в догадках. И все-таки даже острый ум устает постигать феномен, к которому не существует ни подхода, ни толкового словаря. Когда на озеро опустилась кромешная тьма, мы сдались. Эрнст налил нам бурбона.

– Давай довольствоваться мистическим объяснением, Джеральд, – улыбнулся он. – Скажем, дух озера дал выход своей мане, наградил видением двух старых шаманов, покинувших стадо в поисках…

– Эрнст! – небрежно прервал его я и встал со стула. – Пригаси фонарь. Глянь на воду у берега. И на деревья. Только не прямо. А краем глаза.

Мы стояли на корме, за спинами горел притушенный фонарь. Долго мы вглядывались в берег. Мне не почудилось. Настолько неуловим был проблеск неземного цвета, что казалось, мы видим лишь его слабый отпечаток на сетчатке глаз. Но он не исчез – нежной, туманной окантовкой шел по нервному краю озерной воды и стволам ближайших к ней деревьев. Стоило взглянуть на цвет прямо – как он пропадал, но странным образом окаймлял все, что попадало на периферию зрения. На второй раз видение проступало не так ярко, но оттенок, вне всякого сомнения, был тот же.

– Как же он чертовски смутен! – сказал Эрнст после долгого молчания. – Как отзвук резкого свиста в ухе. Может статься, перед нами визуальное эхо той первой цветовой вспышки.

– Но он не исчезает!

– Верно. Так и есть. Не исчезает, будь я проклят! И есть в нем что-то еще, нечто…

И слова его так точно совпали с моей мыслью, что я невольно высказал ее вслух:

– Да. От него так и веет… Злом.

2

Скажете, два старых философствующих дурака? К счастью, оба мы были в том возрасте, когда собственная глупость предпочтительнее чужого «здравомыслия». В результате последующих эксгумаций и сравнений наших ощущений мы пришли к выводу, что слабость, одолевшую нас, определенно вызвала озерная вода. Ранее на пробу она показалась нам шипучей, и теперь мы признали, что чуть ли не на подсознательном уровне – настолько эфемерным было ощущение – распробовали в ее вкусе болезненную, неприятную ноту. Более того, цвет, который не мерк на протяжении всей ночи, почти наверняка исходил от воды и, таким образом, был ей присущ. А оттенок на деревьях, следовательно, появился в результате впитывания влаги корнями.

Так что на шестой день плавать мы не стали, решили проверить, как изменится наше самочувствие. Вместо этого вернули яхту к причальному комплексу и отправились в поход по берегу.

Тропинка была невероятно узкой и плохо ухоженной, тянулась на более чем двадцать семь миль и сильно петляла, то и дело уходя безумным поворотом от замкнутой кривой озера, и разглядеть воду у нас получалось крайне редко. Прогулка наша оказалась не приозерной вылазкой. А глубоким погружением в древний лес.

А еще принесла нам открытие столь же тревожное, как и вчерашнее, – хоть и более постепенное, накопительное по воздействию. Мы надеялись удалиться от зловещей сущности озера, но игрой судьбы лишь подходили все ближе, с каждым шагом среди массивных деревьев.

Я, разумеется, осведомлен, что нахождение в глухом лесу оказывает легкое галлюцинаторное воздействие на людей, привыкших к открытым пространствам. Людям, знакомым в первую очередь с городом или равнинной провинцией, нелегко поверить в истинность этого феномена. Жуткие религиозные верования, зачастую связанные с культурами глухих лесов – наиболее известными их них являются друидические, – уходят корнями в мистическое мировосприятие, с незапамятных времен порождаемое лесом в человеческом сознании. Ибо чащи разрушают стабильное положение человека во времени. Столетние тени нашептывают, что плоть его превратится в суглинок еще до того, как он успеет малость состарится, – убеждают, что он столь же недолговечен и ничтожен, как их собственная одноразовая лиственная масса.