Майкл Манн – Темная сторона демократии: Объяснение этнических чисток (страница 95)
Вполне обычные армейские офицеры проявляли чудовищную жестокость. Биография Курта Вальдхайма, Генерального секретаря ООН и президента Австрии, позволяет пролить свет на историю этого лейтенанта. В его прошлом не обнаруживается ничего похожего на зверства СС, описанные в этой главе. Тем не менее (вопреки его опровержениям) Вальдхайм должен был быть по крайней мере свидетелем карательных операций и убийств 1942–1944 гг. Сын австрийского школьного администратора, он учился в Вене, вступил в ряды Национал-социалистической студенческой лиги и в СА (в их нелегальный период). Хотел вступить добровольцем в вермахт в 1936 г. в возрасте 18 лет, но призвали его только в 1939 г. в качестве офицера разведки. По материалам 1947 г., собранным на Курта Вальдхайма югославским правительством (еще до его возвышения), на основе свидетельских показаний было установлено, что Курт Вальдхайм участвовал в организации «убийств» и «расстрелов заложников», хотя сам и не нажимал на спусковой курок.
В его военном досье указано, что ему поручали «особые задания», а по дивизионным донесениям это были «окончательные ликвидации» «недочеловеков», проведенные «без жалости и пощады», потому что «лишь с холодным сердцем можно отдавать необходимые приказы». Большинство жертв были не евреи, а сербские и греческие крестьяне. В его собственных донесениях упоминаются чистки и уже знакомые нам «победы» над партизанами с подозрительно малым количеством оружия (739 убито, взяты как трофей 63 винтовки). Он был награжден хорватскими фашистами (как и многие другие). В 1942 г. он получил короткий отпуск, чтобы завершить докторскую диссертацию «Пангерманский национализм в XIX столетии». В диссертации он пишет: «В нынешней великой борьбе рейха с неевропейским миром, в нерушимом союзе со всеми странами Европы под руководством рейха мы сможем справиться с угрозой… идущей с Востока. Создание рейха — это историческая миссия Германии… Европа пала благодаря Германии, благодаря Германии она должна возродиться» (Ashman & Wagman, 1988: гл. 4). Курт Вальдхайм, вероятно, был нацистским идеалистом, до того не причастным к насилию. Сочетание идеалистического нацизма и военной тактики показательных репрессий разрушило моральные устои многих молодых офицеров его поколения.
Это не принесло им счастья. Австрийские солдаты в Югославии по вечерам в одиночестве ворошили в памяти картины массового расстрела, замыкались в себе, у них развивался «психологический блок». В Греции после расстрела в деревне Комено солдаты хранили угрюмое молчание. «Большинство моих товарищей были в глубокой депрессии. Почти никто не был согласен с этой акцией». Некоторые протестовали после экзекуции. Унтер-офицер выкрикнул в лицо своему командиру, ревностному нацисту: «Герр оберлейтенант! Запомните, я в последний раз участвую в этом деле. Это было свинство, это не имеет ничего общего с войной». Еще один лейтенант тут же заявил, что «его тошнит… что такая акция недостойна немецкого солдата». Возмущение стихло только тогда, когда командир призвал их к порядку, угрожая наказаниями, если они не будут вести себя «с должной суровостью». Командир вермахта на острове Корфу Эмиль Иегер твердо решил не допустить депортации евреев с острова. С ним никто не посчитался, и высылку евреев вместо него провели флотские офицеры. У солдат оставался последний, крайний выход — дезертирство. «Но у нас на это не хватило мужества. У нас не было ни одного дезертира». И редко кого наказывали даже за самые бесчеловечные преступления (Mazower, 1993: 195–200, 211–215, 253–254). Вермахт был лучшей армией в мире, они стойко сражались до самого конца. И этот великолепный боевой военный механизм нацисты превратили в кровавую мясорубку для мирного населения.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ К ГЛАВАМ 8 И 9
В моей выборке большинство самых кровавых преступников были убежденными нацистами. Треть совершала акты насилия в довоенные времена, карьерный путь большинства прошел через эскалацию насилия вплоть до массового геноцида. Призывники-новобранцы составили лишь 10 % среди совершивших преступления; в исследуемой группе было много этнических немцев с иностранных территорий, оккупированных Германией. В среднем каждый из попавших в выборку отслужил четыре года в трех разных карательно-репрессивных органах, связанных с геноцидом. Практически все оказавшиеся в геноцидных формированиях не знали, что от них потребуют проводить массовые убийства, но к 1942 г. геноцид стал их профессиональной карьерой.
В подавляющем большинстве это были мужчины из всех социальных групп. Главной источником нацистского рекрутирования и его социальной опорой были немцы с утраченных территорий или приграничных угрожаемых районов; экономические секторы, тяготеющие к нацизму; представители определенных профессий (медицина, образование, право, военные и полиция), для которых нацистская идеология была созвучна их националистическим или протонацистским устремлениям. Принятая корреляция между нацизмом и протестантизмом в нашем случае оказалась зеркально обратной. Среди военных преступников были избыточно представлены католики. Возможно, это произошло в результате качественного перехода от вынужденного защищаться kleindeutsch-национализму к расово ориентированному, экспансионистскому grossdeutsch-национализму, воплотившемуся в нацизме. Таким образом, главными исполнителями геноцида, попавшими в мою выборку, были идейно мотивированные, убежденные нацисты.
Эскалация насилия становилась рутинной работой. Нацистская пропаганда демонизировала и дегуманизировала противника, присвоила себе и извратила патриотизм военного времени, опираясь на милитаризм и принцип непогрешимости вождя. Нацизм создал защитные механизмы для борьбы с естественным физическим отвращением и чувством вины. Исполнители подчиняли себя идеологемам «народ», «фюрер», «наука», «будущее». Это помогло кабинетным убийцам разработать технически совершенную систему геноцида и не чувствовать мелких уколов совести от сознания собственной опосредованной причастности к массовым убийствам. Интеллектуальные палачи прятались под дымовой завесой этики и идеализма. Реальные убийцы могли хоть как-то преодолеть отвращение к своему ремеслу, лишь поднявшись на более высокий уровень научной, элитарной морали. Менее образованные воспринимали идеологию на личностном уровне, обрушивая свой гнев на жертву: евреи и славяне — враги, развязавшие войну, а значит, у нас есть право на самооборону. Идеология также легитимировала вспышки агрессии, свойственные молодым мужчинам, беженцам и людям с психосоматическими отклонениями. Они кажутся нам чудовищами, но многие искренне верили в справедливость геноцида. Личная ответственность растворялась в коллективной. На уровне всего нацистского движения это была вера в «принцип вождя», на фронте — исполнение преступного приказа, в медицинской профессии — вера в научную истину и уважение статуса коллеги, в системе полиции — поддержание порядка. Это были классические, чаще профессиональные сообщества, где отношения выстраивались по иерархическому и коллегиальному принципу.
Разумеется, ни предшествующий кровавый опыт, ни Идеологическая индоктринация не могут служить единственными характеристиками военных преступников как фокус-группы исследования. Я не могу считать свою выборку репрезентативной. Несмотря на достаточно широкий охват, в ней представлено менее 10 % всех военных преступников. При этом избыточно представлены массовые уничтожения вдали от линии фронта и фанатичные убийцы, что отодвигает в тень обычных и даже случайных исполнителей. Истинные нацисты жили и действовали в окружении вполне обычных людей. Военные преступления вермахта — это, во-первых, мстительная реакция на сопротивление оккупированного населения, неизбежная, когда озлобленные и паникующие карательные войска ведут яростную войну на истребление противника. Во-вторых, нацистское Верховное командование выдало им лицензию на убийство, развязав руки и деморализованным, и дисциплинированным карателям.
Среди управленцев и исполнителей нижнего звена на транспорте и других ведомств, занятых перевозкой жертв, мы неизбежно находим немцев, ранее никак не связанных с нацизмом и насилием, но с сознанием, деформированным разного рода предрассудками, заблуждениями, моральными отклонениями, что было в ту эпоху уделом всего немецкого народа. Эти немцы обеспечивали перевозку жертв, стараясь лишний раз об этом не думать, заботились о своих маленьких житейских делах, им было наплевать и на славян, и на евреев — обычное проявление обычной моральной слабости, столь свойственной людям. Скорее всего, никакое исследование не сможет объять необъятное — изучить нацистский геноцид во всех его проявлениях и сделать окончательные выводы. Очевидно лишь одно — если говорить об отдельных людях, то среди военных преступников мы неизбежно находим самых обычных немцев.
Конечно, геноцид осуществили не разобщенные индивидуумы. Фанатичные нацисты, обычные нацисты, обычные полицейские, обычные немцы и так далее сплотились ради общего дела. Фашизм стоял на двух китах — иерархическом подчинении и кровавой круговой поруке. Фашистский режим щедро вознаграждал тех, чьи карьеры были связаны с насилием. Чем выше был статус в иерархии, тем пламеннее была преданность нацизму. Нацисты отдавали приказы убивать, не выполнять их было делом трудным. Боевой коллектив выводил в лидеры опытных и авторитетных, тех, кто хорошо усвоил, что долг полиции — расправляться с врагами государства любыми способами. Ветераны передавали свой опыт призывникам, которые ничего не смыслили в полицейском деле. В замкнутых сообществах новички всегда попадают под принудительную опеку старших. Карательно-репрессивные институты были переполнены нацистами всех рангов, отобранных для осуществления геноцида. Доминантный этос в отдельных престижных профессиях, в особенности в медицине, правоохранительных органах, военном сословии, создавал особую субкультуру, склонную к восприятию нацистской идеологии. Материальные мотивы тоже имели место. Высшее звено быстро продвигалось по службе, низшее — имело надежную работу. Заработки, премии, относительная безопасность тоже были материальными стимулами. Карьеризм часто рядился в тогу высоких принципов. Нацистские юристы и полицейские жаждали карьерного роста, служа новой Германии. Пропагандисты тоже стремились преуспеть, для чего им приходилось сознательно или бессознательно немного искажать правду, после чего свирепая цензура требовала от них извратить правду еще сильнее. Многие из них стали относиться к своему ремеслу со здоровым цинизмом. Пери Броад рассказал о том, что творили в Освенциме его коллеги-надзиратели. Многие ни морально, ни физически не могли свыкнуться со своей страшной работой. Когда психологический кокон, созданный идеологией, дисциплиной, товариществом, карьерой, все же лопался, помогал алкоголь. Он притуплял чувства и погружал в забытье. Мотивы у этих людей могли быть разными.