Майкл Бишоп – Ее муж – Homo habilis (страница 14)

– Нелегал, – добавил Ноллингер.

– Он является единственным живым представителем Homo habilis во всём мире, – вмешался я. – Вы считаете, что ваши права важнее, чем его права, Ноллингер, потому, что он представляет для вас уникальный шанс получить крупный правительственный грант и купаться в славе этого старинного Представителя Номер Один, а не потому, что он незаконный чужак.

Адам внимательно следил за нашим спором, переводя взгляд с одного говорившего на другого, когда тот начинал говорить, водя указательным пальцем по краю скатерти. Его ноготь прорезал узкий полумесяц в ткани. Одна бордовая ниточка застряла в какой-то выемке на краю ногтя. Эта ниточка тоже двигалась вперёд-назад в соответствии с движениями пальца, словно крошечная красная надпись на пергаменте того же цвета. И с чем это связано? О чём Адам думает?

– Послушайте, Лойд, – сказал Ноллингер, – даже если бы он избавился с помощью рвоты от вашего обеда, вы всё равно попытались бы от него избавиться. Под крышей Западного Берега я являюсь не единственной жертвой, в которой вы заинтересованы.

– Так это и есть то, что он делал, когда я его обнаружил, – выпалил Зубович.

– О чём вы говоритеt? – спросил я его.

– Адам, – сказал Зубович, – будучи в туалетной комнате, он отрыгивал. Ну, точнее, пытался это сделать. Но у него не получилось.

– Проклятье! – произнёс я. – Это ложь!

– Вы натираете свои стейки большим количеством чеснока, посыпаете луком и обильно солите, – убедительно говорил Ноллингер. – Чеснок солёный, лук солёный, разрыхлитель – всего этого слишком много, Лойд.

Адам откусил застрявшую на его ногте нитку и сделал знак Рут-Клер.

– Это реакция на вино – он слишком быстро много выпил, – вмешалась она. – Стейк был приготовлен и испечён идеально. Он приносит извинения за то, что вызвал неприятные впечатления, связанные с нарушением им обеденного этикета. Сейчас он чувствует себя прекрасно.

– Это хорошо, – сказал Зубович, – потому что мы с профессором отвезём его в Атланту и предъявим обвинение, – он схватил Адама за его покрытый волосами локоть.

– За то, что он нелегал? – спросила Рут-Клер.

– Я разъяснил вам за что.

– А если бы он был американским гражданином?

Зубович почтительно улыбнулся.

– Если бы был?

– Он мой муж, мистер Зубович. Священник из Токвиля – получивший сан от Первой Объединённой Коптской Церкви в Дикси – поженил нас в результате приватной церемонии на ферме Парадайз два месяца назад. У нас даже есть анализы крови. Всё по закону. И вы можете сами убедиться.

– Боже, Рут-Клер, – вымолвил я, – ты на десять … пятнадцать … а может и на двадцать лет старше его!

– Это старый избитый трюк, – сказал Зубович. – Мы теперь строго относимся к тем, кто вступает в брак с иностранцами только для того, чтобы предоставить им Американское гражданство. Это становится чем-то вроде индустрии, и наказание за участие в такого рода фиктивных браках – в мошеннических целях или чтобы обойти закон, – миссис Лойд, в настоящее время установлены очень суровые.

– Я ношу ребёнка Адама. Насколько это является мошенничеством или средством обойти закон?

Я так и сел на стол и выдохнул настолько глубоко и меланхолично, насколько только мог. Моя бывшая только что из собственных уст подтвердила самые худшие наши опасения. Но если вы не настаиваете на том, чтобы видеть в Адаме недочеловека, несовершеннолетнего и умственно дефективного, вы не могли бы обоснованно упрекать её в том, что она «живёт во грехе». Она являлась замужней женщиной, которая подчеркнула свою интимную связь с новым супругом, зачав от него новое живое существо. Печально, но принцип «жизнь во грехе» для меня был слишком драматической демонстрацией законности и неопровержимости их союза.

Зубович повернулся к Ноллингеру.

– Это возможно? Может ли женщина-человек и … гм-м … ну … э …?

– Самец человека умелого, – подсказал антрополог.

– Да, это то, что вы сказали. Могут они иметь ребёнка? Совпадают ли гены так?

– Это прецедент, – сказал Ноллингер, – своего рода. В Йерксе не так давно сиаманг и другой вид семейства гиббонов успешно спарились, когда их долго держали вместе в одной клетке. Хотя такое событие и стало сюрпризом для всех. – Он покосился на Адама. – Межвидовое скрещивание между различными человеческими представителями – кроманьонцами и неандертальцами, например, – возможно стало одним из факторов, которые были ответственны за возникновение большого разнообразия разных типов телосложения и форм лица у сегодняшних людей. Да, – подытожил он почти обиженным тоном, – это возможно, мистер Зубович.

Я поднял глаза на неё.

– Рут-Клер, почему ты мне не сказала?

– Я собиралась, Пол. Я просто не ожидала, что вечер будет омрачён встречей с ничтожным представителем службы по иммиграции и натурализации.

– Миссис Лойд, – сказал уязвлённый Зубович. – я только делаю свою …

Она прервала его:

– Миссис Монтарас, вы имеете в виду. В личной жизни я теперь миссис Адам Монтарас. Моё профессиональное прозвище остаётся Рут-Клер Лойд – это для тех, кто знаком с моими работами, – но сегодня вечером, раз вы здесь по служебным делам, называйте моё законное замужнее имя.

Зубович вскинул руки и нелепо повернулся, чтобы скрыться от яростного взгляда Рут-Клер. Когда он повернулся, какой-то твёрдый предмет разбил одно из моих стёкол на входной двери. Пролетев по залу, он задел голову Ноллингера и отскочил от металлической перегородки между залом и кассой. Ноллингер упал на колени, а из раны полилась кровь. Осколки стекла сверкали как костюм при свечах. Второй такой же предмет – а это были обломки красного кирпича – пробил окно напротив нас и попал прямо в горшок с геранью, опрокинув его, а потом в высокую керамическую кружку и в аквариум со цветным песком. Зубович выхватил свой пистолет. Направив его в сторону входа, он махнул, чтобы мы все отошли в заднюю часть зала. Даже ошеломлённый Ноллингер подчинился, из раны у виска у него продолжала сочиться густая кровь. Адам пригнул Ноллингера к своему плечу, согнувшись, как опытный санитар, а я поспешно задвинул Рут-Клер за свою спину.

Визг покрышек автомобиля разнёсся по всей Мэйн стрит. Оглянувшись назад, я увидел, что тени у прачечной Бена Садлера разбрелись по своим тайным ночным уголкам. Мэйн стрит была пуста, и я понял, что другие кирпичи в мои окна больше не полетят.

Кто-то из бдительных видно повеселился.

– Они ушли, – сказал я, выпрямляясь. – Думаю, всё уже хорошо. Хотя, к какому чёрту хорошо. Посмотрите, какой здесь беспорядок. Только посмотрите на это.

– Страховка за всё заплатит, – раздался вдруг голос позади меня. – Никогда ранее не сталкивался с большой шишкой и не давал на неё большую страховку.

Три человека проникли в Западный Берег точно тем же путём, как в него несколькими минутами ранее попал Дик Зубович. У двоих в руках были двустволки. На всех троих было одеяние, которое придавало им вид фермеров в диковинных церковных средневековых балахонах. Это были крылатые мантии мерцающего лавандового цвета со странными вышитыми эмблемами и декоративной окантовкой тёмно-фиолетового цвета. Эти мантии доходили до ног злоумышленников чуть ниже колен, обнажая в двух случаях джинсы и потёртые рабочие ботинки, а в третьем – голые бледные и волосатые голени, заканчивавшиеся серо-голубыми кроссовками. Остроконечные капюшоны – грандиозные, митроподобные непрактичные головные уборы – скрывали их лица, но они дополнительно натянули на голову нейлоновые чулки, чтобы скрыть черты лица и сделать лица более плоскими. Однако заговорив, один из злоумышленников сразу выдал себя. А так как он раскрыл свою личность, то немедленно раскрыл и личность своего дружка.

– Привет, Э. Л., – сказал я. – Привет, Крэйг.

Да, это не было случайным. Балахоны, маски из нейлоновых чулок, перекошенные головные церковные уборы – всё это было, скорее, театральным жестом, банальным театром ужасов а-ля Гран-Гиньоль, нежели попыткой сохранить инкогнито. Что я не смог раскрыть имя ку-клукс-клановца в кроссовках – долговязого персонажа, который всё время сутулился – не имело большого значения. Важным было то, что трое моих земляков довели себя до состояния самодовольного возбуждения, настолько расчётливого и холодного, что надевание этих помпезных комических костюмов вкупе с разгромом моего ресторана показалось им вполне благородной реакцией на то, что они не понимали или понимали точно так же, как понимает картину Иеронима Босха обычный маляр (чёрт, у меня будто такое состояние, что я сам то ли понимаю, что они вытворяют, то ли не понимаю). Сейчас, одетые как благочестивые палачи, они стояли, направив на нас ружья.

И это не проигнорируешь.

Отобрав пистолет у Зубовича, ку-клукс-клановцы достали две пары наручников. Одной они приковали агента СИН к S-образной трубе под раковиной в моей кухне, а второй прикрепили Ноллингера к стальной трубе в обеденном зале. Наручники надевал мужчина в кроссовках, который всё время молчал, и пока он это проделывал, я отметил, что пот стекал по голеням на верхушки перфорированных щитков его кроссовок. Жарковато было под этими балахонами – мне вдруг пришло в голову, что у них цвет как у любимого цветка старого доктора Килби – фиолетовой горечавки, которая истощает силу у человека. Что за идиотская мысль мне пришла?