Майк Резник – Кириньяга. Килиманджаро (страница 32)

– Какой красавец! – вскричала Мванге. – Смотрите, какие рога!

– Жаль, что у меня нет с собой камеры, – сказал Нкобе.

– На Кириньяге камеры запрещены, – ответил я.

– Я знаю, – сказал он, – но, честно говоря, не вижу, каким образом что-нибудь настолько простое, как моя камера, могло бы разлагающе повлиять на ваше общество.

– Для камеры нужна пленка и фабрика, на которой будут производить камеры и пленку. Чтобы изготовить пленку, нужны химические вещества и места, куда можно было бы сливать отходы. Чтобы отпечатать снимки, нужна фотобумага, а у нас и для костра-то хвороста едва хватает, – сказал я. – Кириньяга дает нам все, в чем мы нуждаемся. Поэтому мы и пришли сюда.

– Кириньяга давала вам все, в чем вы нуждались, – поправила Мванге. – Это не совсем одно и то же.

Ндеми остановился и обернулся.

– Это ваш первый день здесь, и ваше невежество простительно, – пояснил он. – Однако впредь знайте, что манамуки не дозволено спорить с мундумугу.

– Манамуки? – спросила она. – Что такое манамуки?

– Вы, – сказал Ндеми.

– Я уже слышал это слово, – сказал Нкобе, – и думал, что им обозначается жена.

– Вы ошибались, – сказал я, – манамуки – это женская особь.

– В смысле, женщина? – спросила Мванге.

Я покачал головой.

– Женское существо в чьей-то собственности, – сказал я. – Женщина. Корова. Свинья. Собака. Овца.

– Ндеми думает, что я в чьей-то собственности?

– Вы – манамуки Нкобе, – сказал Ндеми.

Она мгновение размышляла, потом беззаботно пожала плечами.

– Экая фигня, – сказала она по-английски. – Если Ванда – только имя, манамуки – всего лишь слово. С этим я могу жить.

– Надеюсь, – сказал я на суахили, – потому что вам придется.

Она обернулась ко мне.

– Я знаю, что мы первые иммигранты на Кириньяге и что вы в нас сомневаетесь, но я всегда стремилась к такой жизни. Я собираюсь стать лучшей манамуки, какую вы, черт подери, только видели.

– Надеюсь, – ответил я.

Ветер по-прежнему дул с запада.

Я представил Нкобе и Мванге их новым соседям, показал им их шамба для выращивания пищи, передал шесть коров и десять коз и посоветовал запирать скот в бома на ночь, чтобы до него не добрались гиены, рассказал, как ходить к реке за водой, и оставил у входа в хижину. Мванге искренне восхищалась всем вокруг, и вскоре она уже завела оживленный разговор с женщиной, которая, проходя мимо, остановилась посмотреть на ее странное одеяние.

– Она очень красивая, – прокомментировал Ндеми, пока мы шли по полям, обновляя заклинания на пугалах. – Наверное, ты неверно прочел предзнаменования.

– Возможно, – сказал я.

– Но ты так не думаешь, – он посмотрел на меня.

– Нет.

– А мне она нравится, – сказал он.

– Твое право.

– А тебе – нет?

Я поразмышлял над ответом.

– Нет, – сказал я наконец, – я ее боюсь.

– Она ведь всего лишь манамуки! – запротестовал он. – Какой от нее может быть вред?

– От всего может быть вред, смотря по обстоятельствам.

– Не верю, – отрезал Ндеми.

– Ты сомневаешься в словах своего мундумугу? – поинтересовался я.

– Нет, – нервно сказал он. – Если ты что-то говоришь, значит, это правда. Но я не понимаю как.

Я усмехнулся.

– Вот поэтому ты еще и не стал мундумугу.

Он остановился и показал на нескольких импал, которые паслись ярдах в трехстах от нас.

– Даже от них может быть вред? – спросил он.

– Да.

– Но какой? – возмутился мальчик, нахмурясь. – Как только возникает опасность, они не пытаются противостоять ей, а просто убегают. Нгаи не дал им рогов, так что защититься им нечем. Они не настолько тяжелы, чтобы вытоптать наши посадки. Они не в состоянии даже пинать врага копытами, как зебры. Я правда не понимаю.

– Я расскажу тебе историю про уродливую буйволицу, и ты поймешь, – сказал я.

Ндеми довольно улыбнулся: он любил, когда ему рассказывали всякие интересные истории. Я отвел его в тень колючего кустарника, мы сели там лицом друг к другу.

– Однажды буйволица шла по саванне, – начал я. – Гиены недавно задрали ее первого буйволенка, и она сильно тосковала. На пути ей встретилась новорожденная импала, мать которой тем же самым утром убили гиены.

– Хотела бы я взять тебя к себе в дом, – сказала буйволица, – потому что мне одиноко, а сердце у меня любящее. Но ты не буйвол.

– Я тоже очень одинока, – сказала импала. – Если ты оставишь меня здесь одну, беззащитной, я уж точно не переживу эту ночь.

– Да, тяжко это, – согласилась буйволица. – Ты импала, а мы буйволы. Ты не принадлежишь к нашему племени.

– Я стану отличным буйволом, лучшим изо всех, – взмолилась та. – Я буду есть вашу пищу, пить вашу воду и следовать вашими путями.

– Как можешь ты стать буйволом? У тебя даже рога не растут.

– Я нацеплю на голову ветки деревьев.

– Ты не сможешь валяться в иле, чтобы очистить шкуру от паразитов, – заметила буйволица.

– Возьми меня домой, и я покрою свою шкуру таким густым слоем ила, как ни один буйвол, – ответила импала.

И на каждое возражение буйволицы импала находила ответ, и в конце концов буйволица уступила и привела импалу в стадо с собой. Большинство членов стада сошлись во мнении, что такого уродливого буйвола, как это существо, свет еще не видывал…

Ндеми захихикал.

– …но поскольку импала очень старалась стать похожей на буйвола, они позволили ей остаться. Однажды молодые буйволы пошли пастись на некотором расстоянии от стада, и на пути им попалась глубокая трясина.

– Надо нам вернуться в стадо, – сказал один из них.

– Ну почему? – возразила импала. – На той стороне отличная вкусная трава.

– Потому что взрослые говорили нам, что если мы ступим на такую трясину, она провалится под нами и засосет, и мы погибнем.

– Я в это не верю, – сказала импала. С этими словами она прошла прямо по центру заболоченного участка. – Видите? – спросила она. – Меня же не засосало, тут безопасно.

И трое молодых буйволов прошли по трясине, и каждого засосало под поверхность болота, и они утонули.

– Это всё ошибка твоей уродины, – сказал вожак стада. – Это она сказала нашим детям, чтобы те прошли по трясине.