Майк Резник – Кириньяга. Килиманджаро (страница 30)

Много веков назад дети Гикуйю, первого человека племени кикуйю, жили на склонах священной горы Кириньяга, которую люди теперь называют Кения.

На горе обитало также множество змей, но сыновья и внуки Гикуйю считали их омерзительными и вскоре уничтожили всех, кроме одной.

Настал день, когда последняя змея приползла в деревню и убила ребенка. Дети Гикуйю обратились к мундумугу – своему шаману – и попросили его избавить их от угрозы.

Мундумугу бросил кости, принес в жертву козу и занялся волшбой и в итоге сотворил яд, который должен был убить змею. Он разрезал брюхо другой козы, поместил туда яд и оставил ее под деревом, и на следующий день змея сожрала козу и умерла.

– Теперь надо разрезать змею на сотню кусков и разбросать по склонам священной горы, – велел мундумугу, – чтобы никакой демон не смог вернуть ее к жизни.

Дети Гикуйю поступили так, как он им приказал, и разбросали сотню кусков тела змеи по склонам Кириньяги. Но за ночь каждый кусок ожил и превратился в новую змею, и вскоре кикуйю стали опасаться покидать свои бома.

Мундумугу поднялся на гору и, подойдя к самому высокому пику, воззвал к Нгаи.

– Нас осаждают змеи, – взмолился он, – и, если Ты не поразишь их, вскоре от народа кикуйю не останется никого.

– Я сотворил змей, равно как и кикуйю, и всех остальных живых существ, – ответил Нгаи, восседавший на Своем золотом троне на вершине Кириньяги. – И все, что Я создал, будь то человек, змея, дерево или просто мысль, в Моих глазах не является отталкивающим. На первый раз Я пощажу вас, поскольку вы молоды и невежественны, но вы не должны забывать, что не сможете уничтожить то, что вам будет казаться отвратительным, – если вы попытаетесь это уничтожить, то уничтоженное всегда будет возвращаться в стократном объеме.

Это стало одной из причин, почему кикуйю решили рыхлить почву, а не охотиться на зверей в джунглях, как вакамба, или воевать со своими соседями, как масаи. Кикуйю не хотели, чтобы истребленное ими возвратилось и причинило им ущерб. Этот урок каждый мундумугу передавал своему поколению даже после того, как мы покинули Кению и эмигрировали на терраформированную планету Кириньяга.

За всю историю нашего племени только один мундумугу позабыл об уроке, преподанном Нгаи на священной горе в тот далекий день.

Этим мундумугу был я.

Проснувшись, я обнаружил, что на колючую ограду моего бома напоролась гиена. Это само по себе должно было предупредить меня, что наступивший день проклят, ибо худшего предзнаменования невозможно представить. Ветер, сухой, жаркий, пыльный, дул с запада, а ведь известно, что все добрые ветра приходят с востока.

В этот день на планету должны были прибыть первые иммигранты. Мы долго и ожесточенно сопротивлялись их появлению на Кириньяге, поскольку хранили старые обычаи нашего народа и не желали, чтобы стороннее воздействие исказило созданное нами общество. Но наша хартия недвусмысленно указывала, что любой кикуйю, поклявшийся соблюдать наши законы и уплативший положенную сумму Эвтопическому Совету, может эмигрировать из Кении, так что, отсрочив неизбежное насколько смогли, мы наконец согласились и приняли к себе Томаса Нкобе и его жену.

Нкобе мы сочли наилучшим из всех кандидатов на иммиграцию. Он родился в Кении, рос в тени священной горы, учился за границей, затем вернулся и стал вести хозяйство на крупной ферме, выкупив ее у одного из последних европейских землевладельцев. Что еще важнее, он был прямым потомком Джомо Кениаты, Великого Пылающего Копья Кении, который привел нас к независимости.

Я устало тащился по выжженной солнцем саванне к небольшой посадочной площадке в Космопорте, чтобы поприветствовать новоприбывших. Со мной был только мой юный помощник Ндеми. Дважды буйволы преграждали нам путь, а однажды Ндеми пришлось бросать камни в гиену, чтобы отогнать ее, но в конце концов мы прибыли на место и обнаружили, что корабль Техподдержки с Нкобе и его женой еще не приземлился. Я опустился на пятки в тени акации, и мгновением позже ко мне присоединился Ндеми.

– Они опаздывают, – сказал мальчик, всматриваясь в безоблачное небо. – Наверное, они вообще не прилетят.

– Нет, прилетят, – возразил я, – все знаки говорят за это.

– Но это дурные знаки, а ведь Нкобе, наверное, хороший человек.

– На свете много хороших людей, – ответил я, – но не все они подходят Кириньяге.

– Ты встревожен, Кориба? – спросил Ндеми, когда пара венценосных журавлей прошла по хрупкой сухой траве, а стервятник поднялся на восходящих воздушных потоках.

– Я обеспокоен, – сказал я.

– Чем же?

– Я не знаю, зачем ему понадобилось здесь поселиться.

– А почему бы и нет? – спросил Ндеми, подобрав сухую веточку и методично разломав ее на мелкие кусочки. – Разве это не Утопия?

– Существует много вариантов Утопии, – сказал я. – Кириньяга же – это утопия кикуйю.

– Нкобе – кикуйю, значит, он принадлежит этому миру, – решительно сказал Ндеми.

– Я удивлен.

– Чем?

– Ему почти сорок. Почему он так долго ждал момента сюда отправиться?

– Вероятно, раньше он не мог себе этого позволить.

Я покачал головой:

– Он из очень богатой семьи.

– У них много скота? – спросил Ндеми.

– Много, – ответил я.

– И коз?

Я кивнул.

– Он привезет их сюда?

– Нет. Он прибудет с пустыми руками, как и мы все. – Я остановился, нахмурился. – Почему владельцу огромной фермы, у которого много тракторов и работников, вздумалось отказаться от всего, чем он владеет? Вот что меня беспокоит.

– Ты так говоришь, словно на Земле жизнь лучше, – нахмурился Ндеми.

– Не лучше. Она просто другая.

Он мгновение обдумывал услышанное.

– Кориба, что такое трактор?

– Машина. Она выполняет в поле работу за многих людей.

– Это звучит замечательно, – произнес Ндеми.

– Она оставляет большие ямы в земле и воняет бензином, – ответил я, не пытаясь скрыть свое презрение.

Мы молчали минуту. Потом в поле зрения появился корабль Техподдержки. При приземлении он поднял тучу пыли и вызвал визг и крики перепуганных птиц и обезьян, сидевших на деревьях неподалеку.

– Скоро узнаем, – сказал я, – какой ответ правильный.

Я оставался в тени, пока корабль не коснулся земли и из него не вышли Томас Нкобе и его жена. Он был высокий, крепкого телосложения мужчина в повседневной западной одежде. Она была стройной и грациозной, с элегантно уложенной прической, в слаксах цвета хаки и охотничьем жилете тонкой работы.

– Приветствую! – сказал Нкобе по-английски, когда я подошел. – Я уж боялся, что нам придется добираться в деревню самим.

– Джамбо! – ответил я на суахили. – Добро пожаловать на Кириньягу!

– Джамбо! – он тоже перешел на суахили. – Вы Коиннаге?

– Нет, – сказал я, – Коиннаге – наш вождь. Вы будете жить в его деревне.

– А вы?

– Я Кориба, – сказал я.

– Он мундумугу, – гордо прибавил Ндеми. – А я – Ндеми. – Он помедлил. – Настанет день, и я тоже стану мундумугу.

Нкобе улыбнулся.

– Уверен, что так и будет.

Внезапно он вспомнил про свою жену и оглянулся.

– Это Ванда.

Она шагнула вперед, улыбнулась и протянула руку.

– Настоящий мундумугу! – произнесла она на суахили с заметным акцентом. – Я в восхищении!

– Надеюсь, – сказал я, подав ей руку, – что вам понравится на Кириньяге.

– Уверена, что так и будет, – с энтузиазмом ответила она. Корабль выгрузил их багаж и улетел. Она стояла и глядела на выжженную саванну, где три аиста-марабу и шакал терпеливо дожидались, пока гиена насытится убитым ею с утра детенышем гну и уйдет. – Мне тут уже нравится! – Она помедлила и добавила заговорщицким тоном: – На самом-то деле это я уговорила Тома отправиться сюда.

– Да?