Майк Резник – Кириньяга. Килиманджаро (страница 28)

Я кивнул:

– Да, это правда. В языке масаи кири означает «гора», а ньяга – «свет». Но хотя это слово взято из языка масаи, Гору Света дал кикуйю Сам Нгаи.

– Это гора масаи, – возразил Бвана. – Даже пики ее названы именами вождей масаи.

– Сроду не бывало на святой горе никаких масаи, – сказал старый Нджобе.

– Вначале эта гора принадлежала нам, – ответил Бвана. – Иначе она бы называлась словом из языка кикуйю.

– Значит, кикуйю наверняка убили масаи или изгнали их оттуда, – заключил Нджобе с хитрой улыбкой. Это замечание разгневало Бвану, он швырнул калебасом помбе в пробегавшую мимо козу с такой силой, что та повалилась с ног от удара в бок. Животное быстро вскочило и побежало по деревне, испуганно блея.

– Вы дураки! – заревел Бвана. – И даже если кикуйю прогнали масаи с горы, сегодня я восстановлю справедливость. Я провозглашаю себя лайбоном Кириньяги и объявляю, что эта планета больше не принадлежит кикуйю.

– Что такое лайбон? – спросил кто-то.

– Это слово, которым масаи называют своего короля, – ответил я.

– Как же может этот мир не принадлежать кикуйю, – возмутился Нджобе, – если тут все, кроме тебя, кикуйю?

Бвана указал на пятерых подпевал:

– Я объявляю их масаи.

– Нельзя превратить их в масаи, просто назвав их масаи.

Бвана усмехнулся; отсветы пламени причудливо плясали по его стройному блестящему телу.

– Я могу делать все, что захочу. Я – лайбон.

– Возможно, Кориба захочет что-то сказать по этому поводу, – сказал Коиннаге, ведь он знал, что неделя близилась к концу.

Бвана враждебно уставился на меня:

– Ну что, старик, осмелишься оспорить мое право быть королем?

– Нет, – сказал я. – Не буду.

– Кориба! – воскликнул Коиннаге.

– Но ты же не можешь! – возопил Нджобо.

– Будем реалистами, – сказал я, – разве не он наш самый могучий охотник?

Бвана фыркнул.

– Я ваш единственный охотник.

Я обернулся к Коиннаге:

– Кто, кроме Бваны, мог бы нагим уйти в вельд, вооруженный лишь копьем, и сразить физи?

Бвана кивнул:

– Это правда.

– Разумеется, – продолжил я, – никто не видел, как он это сделал, но уверен, что он нам не солгал.

– Ты будешь отрицать, что я убил физи копьем? – потребовал Бвана запальчиво.

– Я не отрицаю этого, – искренне ответил я. – Я не сомневаюсь, что ты мог бы повторить это деяние в любой момент по своему желанию.

– Ты прав, старик, – отозвался он, поостыв.

– В общем-то, – продолжил я, – стоило бы отпраздновать восшествие нашего лайбона на престол еще одной такой охотой. Но на сей раз при свете дня, дабы твои подданные могли воочию убедиться в ловкости и отваге своего короля.

Он принял очередной калебас с помбе у младшей жены и внимательно воззрился на меня.

– Почему ты об этом заговорил, старик? Чего тебе на самом деле нужно?

– Лишь того, о чем я сказал, – ответил я, разведя руками в знак искренности. Он покачал головой.

– Не-е-ет, – произнес он, – ты задумал какую-то хитрость.

Я пожал плечами.

– Ну, если ты бы предпочел не…

– Наверное, он боится, – вставил Нджобе.

– Я ничего не боюсь! – огрызнулся Бвана.

– Он наверняка не боится физи, – сказал я. – Это уже всем очевидно.

– Да, – сказал Бвана, по-прежнему не сводя с меня глаз.

– Но если он не боится физи, – спросил Нджобе, – то чего же ему бояться на охоте?

– Он не хочет выходить на охоту, потому что я это предложил, – отозвался я. – Он все еще не доверяет мне. Оно и понятно.

– С какой стати это понятно? – возмутился Бвана. – Думаешь, я боюсь твоего мумбо-юмбо, как остальные овцы?

– Я этого не говорил, – ответил я.

– Нет у тебя никакой магии, старик, – сказал он, поднимаясь. – У тебя только фокусы и угрозы, а масаи их не боятся. – Он помолчал, потом повысил голос, чтобы все кругом слышали: – Я проведу ночь в хижине Коиннаге, а завтра утром отправлюсь охотиться на физи по старому обычаю, чтобы все мои подданные могли увидеть лайбона в бою.

– Завтра утром? – переспросил я.

Он просверлил меня взглядом: в каждой черточке его красивого лица проступила наглость масаи.

– На рассвете.

Я проснулся, как обычно, рано утром, но на этот раз не стал разводить костра и садиться возле него, выгоняя из старых костей холод. Вместо этого я накинул кикои и немедленно спустился в деревню. Все мужчины собрались вокруг бома Коиннаге в ожидании Бваны. Наконец он выбрался наружу в красном плаще; тело его было смазано маслом. Вид у него оказался вполне бодрый, несмотря на щедрые возлияния помбе накануне, в правой руке он сжимал то же копье, которым пользовался на самой первой своей охоте на Кириньяге.

Презирая нас, он не глядел ни вправо, ни влево, пока шел через деревню и саванну прямо к реке. Мы следовали за ним, и наша маленькая процессия удалилась примерно на милю от его дома. Тут он остановился и поднял руку.

– Дальше вы не пойдете, – возвестил он, – или отпугнете физи своей численностью.

Он сбросил красный плащ на землю и остался стоять, обнаженный, блистая телом в утреннем свете.

– Теперь смотрите, мои овечки, как охотится истинный властитель.

Он взвесил на руке копье, приноравливаясь к нему, и устремился через высокую, по пояс, траву. Коиннаге нервно подвинулся ко мне.

– Ты же обещал, что он сегодня покинет наш мир, – прошептал он.

– Да.

– Но он до сих пор здесь.

– День еще не закончился.

– Ты уверен, что он уберется? – настаивал Коиннаге.

– Разве когда-нибудь лгал я своему народу? – ответил я.

– Нет, – сказал он, отступив на шаг. – Нет, не лгал.

Мы снова замолчали, вглядываясь в равнину. Довольно долго мы ничего не могли заметить. Затем Бвана возник из кустарника и смело зашагал к месту примерно в пятидесяти ярдах перед ним. Тут переменился ветер, и воздух разорвали оглушительный смех и вопли гиен, учуявших аромат масла от его тела. Мы увидели, как колышется трава, когда стая, фыркая и повизгивая, устремилась в сторону Бваны.