Майк Гелприн – Мореходы (страница 3)

Выходцы из Морской академии Муссона ориентировались в океане без пасов и карт. Приближение штормов и тайфунов определяли без приборов – особым, тайным чутьём. Муссонские лекари умели исцелять хворых, не пуская им кровь, а раны залечивать травами и пилюлями, о которых в других кланах и не слыхали. Некоторые резали пациентов на хирургических столах без ножей. Иные накладывали заговоры и заклятия, изгоняющие болезни, даже беспощадную жёлтую лихорадку.

Муссонов ценили. В Сирокко предпочитали брать на офицерские должности на бортах именно их. В Торнадо, бывало, доверяли им капитанство. В Бора капитаны и офицеры были свои. Но одетый в тёмно-синий балахон с белой птицей на груди де ла Муссон уходил в плавание на каждом судне. Почтарём.

Голуби гнездились по всей земле Бет и одомашнивались охотно. В Бора-Бо были не редкостью чердачные голубятни, и послать домой из чужих земель или с корабельного борта птицу с письмом делом было нехитрым. Почтари Муссона, однако, птиц держали особенных. И отправить почтового голубя или голубку могли не только обратно в Мус, но и в любое иное место на Акве, лишь бы там, в точке назначения, присутствовал другой почтарь. Как это удавалось Муссонам, было неведомо. Кое-кто из учёных мужей в академиях Бриза поговаривал об особом знании почтарей, умеющих пробуждать у птиц прежнюю память – ту, что им досталась от предков. И тогда, мол, голубь, рождённый в птичьем закуте на борту фрегата Бора, мог отправиться в дальний перелёт, заканчивающийся на ладони у почтаря другого судна – того, где вылупился из яйца на свет и провёл годы в неволе породивший посланца голубок. Иные от версии унаследованной памяти отмахивались, а искусство почтарей объясняли родовым знахарством, которым в той или иной мере обладал любой Муссон с младых ногтей и до самой смерти. Были ещё и третьи, которые над гипотезами учёных коллег посмеивались, а выходцев из Муссона держали за шарлатанов. Всех поголовно, будь те почтарями, лекарями, морскими офицерами или обычными матросами на палубах муссонских судов.

Почтарь Ансуа де ла Муссон был сухопар, узколиц и носат. А ещё угрюм, нетороплив в движениях и скуп на слова. Зимние месяцы в Бора-Бо провёл не в резиденции Муссона, как большинство сородичей-почтарей, а на борту «Дельфина», днюя и ночуя в птичьем закуте, куда подвесил матросский гамак. За пару дней до отплытия Рокк едва не принял почтаря за глухонемого: при знакомстве Ансуа де ла Муссон не проронил ни слова, лишь коротко поклонился в ответ на приветствие. Затем выпрямился, смерил Рокка цепким, оценивающим взглядом светло-серых, водянистых навыкате глаз и, развернувшись, пошёл прочь.

– Не обращай внимания, сынок, – сказал отец, когда Рокк пришёл проститься накануне отплытия. – Ансуа наш человек, преданный и верный.

– Чей это «наш»? – не понял Рокк. – Он же инородец.

– Нашей семьи. Его дед служил почтарём на «Афалине». Перед смертью он поклялся в верности трёх поколений твоему деду по матери, покойному Енриху фон Бора.

Рокк понимающе кивнул. Клятву верности трёх поколений Муссоны давали, потому что табу на кровосмешение не позволяло им скрепить дружеский союз с инородцем браком детей или внуков…

Изысканными блюдами собравшихся за накрытым в кают-компании «Дельфина» столом не баловали. Излишними церемониями не баловали тоже. Подающий матрос, меняя тарелки, запросто перешучивался с капитаном. Первый помощник со вторым затеяли спор о межклановых связях. Разошлись во мнениях касательно преимуществ и недостатков домовитых, хозяйственных, но робких в постели толстушек из клана Фён в сравнении с грудастыми, дерзкими на язык, зато чувственными грубиянками из Пассата. Вяло поспорили о достоинствах крупных задниц, которыми славились девицы из Торнадо и Сирокко. И, наконец, сошлись на том, что и те, и другие, и даже стервозные вертихвостки Циклона – всё лучше, чем бризольские недотроги. На этом первый помощник вспомнил, что кузену Рокку именно на такой вскорости предстоит жениться, и оба спорщика прикусили языки.

Рокк хмыкнул, подмигнул сородичам.

– Не стесняйтесь, кузены, – обронил он. – Продолжайте, пожалуйста. Что бишь вы говорили об этих столичных фифах?

За столом дружно рассмеялись, но тему возобновлять не стали, зато принялись перемывать кости островитянкам. Слушая незатейливые, грубоватые шуточки, вставляя в разговор реплику-другую, похохатывая, Рокк думал о том, насколько отвык от всего этого за пять проведённых на чужбине лет. Лишь сейчас, за столом среди родни, он явственно осознал, что вернулся. Вернулся домой. Пускай даже этот дом – борт фрегата, под всеми парусами удаляющегося от родных земель.

Чопорные аристократические беседы на званых бризольских обедах с деликатесами на золочёной посуде и замысловатыми приборами были чем-то неродным, наносным и чуждым. А деликатный и в то же время простецкий, запанибратский трёп под грубую корабельную пищу на видавших виды щербатых тарелках – своим, с детства привычным и правильным.

Крики с палубы достигли кают-компании, едва подали десерт. Миг спустя в дверном проёме появился Шкалик, который нёс дневную вахту и потому за столом отсутствовал.

– Кузены, – в басе боцмана явственно слышались нотки растерянности, – вам стоит пойти посмотреть на это.

– На что «на это»? – удивлённо заломил бровь капитан.

Боцман не ответил, лишь махнул рукой в сторону кормы.

– Что ж, – капитан поднялся, – пойдёмте поглядим.

«Этим» оказалась вытащенная рыболовами на палубу леса – трос из стальной проволоки диаметром полтора дюйма. Крюка на конце троса не было. И витой петли, к которой крепился крюк, тоже не было. Вместо них заканчивался трос проволочными ошмётками, будто разорванный надвое неведомой силой. С четверть минуты офицеры молча разглядывали место обрыва.

– Не знаю ни одной рыбы, – пробормотал себе под нос второй помощник, – которой такое было бы под силу. Ни одного зверя не знаю.

– Это была не рыба, кузен, – подал голос один из матросов. – И, кажется, не зверь.

– Что?! – изумился капитан. – Что же тогда это было?

Матрос пожал плечами, потёр явственно дрожащей рукой переносицу.

– Не знаю, кузен. Мы зацепили тунца фунтов на пятьсот, стали вываживать. И тут оно появилось.

– Что появилось? Что именно?! Говори толком!

– Оно было похоже на пасть, кузен. Разверстую зубастую пасть размером с дом, не меньше. Она проглотила рыбину и сомкнулась. Затем ушла под воду. Леса стала разматываться – клянусь, никогда не видел, чтоб она разматывалась так быстро. А потом враз ослабла. Мы даже прийти в себя не успели…

– Я думаю, – впервые за время плавания подал голос почтарь, – это был океанский дьявол.

– Как? – недоуменно переспросил Рокк. – Как вы сказали?

Слово «дьявол» в Бора считалось ругательством. Древним, одним из немногих оставшихся со Смутных времён, когда единого языка ещё не было. Что именно далёкие предки подразумевали под этим словом, так и осталось неведомым. Кое-кто в клане Бриз поговаривал, что дьяволами называли дикую народность на одном из архипелагов – каннибалов, вечно воюющих друг с другом и пожирающих убитых. Иные утверждали, что дикари ни при чём, а дьяволами были эдакие жестокие и злые существа, ныне вымершие, а жившие то ли на вершинах гор, то ли, наоборот, в подземельях. Толком, однако, не знал никто. В Бора бранное словечко цедили сквозь зубы с негодованием, в Торнадо матери пугали им детей, в Сирокко на оставшееся со Смутных времён наследие и вовсе наложено было табу.

– Океанский дьявол, – бесстрастно повторил Ансуа де ла Муссон. – Некоторые мои сородичи называют так обитающее в пучинах абсолютное зло. Иногда оно всплывает и принимает облик зверя с исполинской зубастой пастью. Иногда… – почтарь смолк.

– Что «иногда»? – помог капитан.

– Ничего. В Мусе есть секта, в которой почитают океанских дьяволов как богов, молятся им и приносят дары и жертвы. И есть секта, в которой уверяют, что дьяволы – посланцы из другого мира. Того, что лежит за южным Барьером.

– За южным Барьером ничего нет, – усмехнувшись, поделился прописной академической истиной Рокк. – Там лишь пустота, которой заканчивается Аква.

Почтарь потупился. Долго молчал, задумчиво глядя себе под ноги.

– Как знать, – разлепил он наконец тонкие губы. –

В Мусе многие уверены, что за Барьером есть жизнь. И эти «многие» – далеко не самые глупые люди в мире.

Ио

Лагуна была цвета неба, и спокойная, как небо, и сливалась с небом на западном горизонте. Ио стояла на крошечном уступе отвесно уходящей вверх скалы и готовилась к прыжку. Сразу вслед за Куо, замершим на соседнем уступе в пяти футах по левую руку. Ио бесстрашно посмотрела вниз, на лагуну. Три года назад, когда она впервые отважилась на прыжок, расстояние до воды казалось страшным. Да что там – Ио попросту едва не тряслась от ужаса. Правда, ей тогда было всего четырнадцать, а в столь юном возрасте со стофутовой высоты не прыгал ещё ни один ныряльщик. Тем более – ныряльщица. Но Ио всегда была первой. Она привыкла быть первой после того, как Энно, нырнув однажды глубже обычного, на поверхность вынырнуть не успела.

Ио до сих пор помнила тот день чуть ли не по мгновениям. Помнила пронзительные, истошные крики матери. Слезу, впервые увиденную на морщинистой отцовской щеке. Двоих соседских сыновей с травяными носилками. И на них Энно. Не всю. Лишь половину. Верхнюю. От головы до пупа.