Майк Гелприн – 13 мертвецов (страница 55)

– Зубы почистили? – Ира делала вид, что проснулась, при этом оставалась в кресле, еще плотнее сворачиваясь в клубок.

– Какое там… Прямо на полу вырубился… Вы там, девушки, парня дрова рубить не заставляли, часом?

– С Верой? Она ножи, когда мы приезжаем, в самые верхние ящики прячет, чтобы маленький случайно не порезался… – Жена протяжно зевнула. – Устал просто… На воздухе… Слушай, подай мне плед, пожалуйста, а то зябко как-то…

– Может, в кроватку? Ты тоже не выглядишь слишком бодрой. Или хочешь, ужин погрею?

– Не, не хочу есть… – Ира, кутаясь в простыню, вылезла из кресла. – Знаешь, ты прав, пойду в спальню читать. Все-таки как на свежем воздухе устаешь!..

Проходя мимо меня, остановилась. Обняла. Просвечивая сквозь полупрозрачную простыню, платье создавало неожиданный эффект. Казалось, что я обнимаюсь с темным оплывающим на свету пятном. Очень горячим пятном.

– Давай я тебе молока с медом погрею? Вы там, на свежем воздухе, не только устали, мне кажется, а еще и простудились…

От молока Ирина упрямо отказалась. Заварил ей еще мяты, принес в спальню, а сам ушел в кабинет. Я не провел предыдущие тридцать часов на природе, мне в ранний вечер спать еще не хотелось. Вернулся к презентации. Затраты на покупку оборудования и его перенастройку мы должны отбить уже к началу следующего года, а значительное сокращение отходов, к тому же… Ожившая было квартира вновь застыла в тишине, лишь изредка нарушаемой неразборчивыми вскриками из комнаты Виталика. Искаженный сном и пространством голос сына казался хриплым и грубым. Возможно, ему снилось, что он строгий футбольный тренер.

«У Витали тридцать восемь плюс. Я тоже не очень. Возьми, как поедешь, что-то жаропонижающее. Люблю». Сообщение от жены настигло меня на совещании у Романенко, уже в самом конце, после и презентации, и обсуждения. Демократичный наш шеф не принуждал оставлять всю личную жизнь за воротами завода, требовал только, чтобы она не мешала. Я прочитал сообщение.

– Что-то серьезное, Андрей? Ты в лице переменился…

– Жена с сыном на выходные к свояченице ездили, Борис Георгиевич, и, похоже, простыли. Ничего страшного, но…

– Но неприятно, когда семья болеет, конечно. Нет ничего дороже семьи. Сам до сих пор просыпаюсь всякий раз, как моя Людмила во сне кашляет… – Шеф грузно поднялся, демонстрируя мне и всем остальным, что совещание официально завершено. – Ладно, орлы, всем спасибо. Андрей, передай своим от меня благодарность – за инициативу и проделанную работу. Будем над вашим проектом думать.

По дороге домой я завернул в супермаркет. Набрал каких-то таблеток, порошков. Хотел взять какой-нибудь тортик, побаловать «умирающих», но, вспомнив вчерашнее «Папа! Папа!» в исполнении Виталика, обошелся булочками с корицей. Их сын тоже любит. А Ирине взял коробку конфет и бутылку красного вина. Теперь главное – пронести конфеты контрабандой мимо сына. Он последний год полюбил, стоит мне зайти в дом, первым делом лезть в сумки. Взрослеет, инспектор.

Однако, вопреки обыкновению, Виталик меня не встречал. Вообще, в квартире было на удивление тихо, словно и не вернулись мои вчера вечером, остались гостить у Веры. И как-то необычно. Странно. Только разувшись, ощутив ногами влажную прохладу ковра, я понял. Порядок. Обычно к моему возвращению коридор завален солдатиками, машинками, резиновыми и плюшевыми зверятами, разного размера мячиками, майками и носками сына. Сейчас коридор был в таком же состоянии, что и утром. Пожалуй, учитывая, что влага ощущалась ногами все отчетливее, даже чище.

– Ир, ты что, с температурой влажную уборку устроила?

– Ну а что? – Жена протянула мне тапки. – Я приболела, и нам теперь в хлеву жить? Между прочим, мог бы и сам на выходных пропылесосить…

– Я пылесосил. – Переобуваясь, я пытался понять, в какой момент Ира появилась в коридоре. При выключенном свете ее платье сливалось с серыми в крапинку обоями.

– Моющим? – Может, она с самого моего прихода с тапками стояла, а я не заметил? Конечно, пылесосил я обычно, насухо, как всегда. Подаренным родителями жены на новоселье моющим пылесосом со множеством фильтров, съемными баками и книжкой с указаниями, какие шампуни и в каких пропорциях подходят для разных режимов, мы не пользовались с тех пор, как Виталик приучился к горшку. Ира укоризненно покачала головой. – Вот-вот.

– И все равно лучше бы меня дождалась и заставила, чем самой в таком состоянии корячиться. – Я обнял раздраженную недомоганием жену, и почти сразу же она ответила на объятья.

– Да ладно… Просто не хотелось чувствовать себя больной… Извини…

– Да ладно… – эхом повторил за ней я. Ира вообще-то не из тех, кто ворчит по любому поводу и ко всем придирается. Но болеть и вообще чувствовать себя немощной не любит, это да. На девятом месяце беременности залезала на стул занавески для стирки с окон снимать. Еле согнал тогда. – Как Виталик?

– Тихий. Из комнаты не выходит почти. Лопает фрукты, рисует. Я его молоком с медом пою.

Я прошел в детскую.

– Привет, умирающий лебедь! Хочешь булочку?

– Привет, папа!.. – Объятия сына были под стать голосу – вялыми, но булочку он взял и сразу же в нее вгрызся. – Спасибо!

По ощущениям, у Виталика было не тридцать восемь, а все сорок. Когда он, сосредоточившись на лакомстве, отстранился, воздух в комнате показался холодным. Даже под загаром было видно, что сын болезненно бледный, и только под левой щекой ярко сияло пятно – то ли от фруктов, то ли от фломастеров. Я подобрал с кровати один из рисунков.

– Это что?

– Это… – начал Виталик и тут же закашлялся. Я сам виноват – нечего было спрашивать, пока ребенок ест. Знаю же, что полный рот ему не помеха. – Не знаю. Никто. То есть кто-то, но как бы никто. Почти. И он грустный.

Я внимательно всмотрелся в лист бумаги, честно стараясь понять композицию. Но, как всегда, видел только пятна – в этот раз серые, черные и синие. Группа серых и черных пятен в центре рисунка казалась отдаленно антропоморфной. Наверное, оно.

– А почему?

– Что?

– Почему он грустный?

– Не знаю… – весело ответил Виталик и вытер руки прямо об шорты. – А можно еще?

На кухне Ира, отвернувшись к плите, готовила ужин. Сев за стол, я наблюдал за ее движениями. В юности она занималась в театральной школе-студии и до рождения Виталика даже выступала в местном театре. Но сейчас по резким дерганым движениям в ней сложно было даже заподозрить актрису.

– Ир, приляг, я закончу.

– Уж как-нибудь мужа накормлю. – Она резко повернулась ко мне. Я вскочил.

– Это что?! – Ее лицо набухло россыпью мелких волдырей. Жена непонимающе провела ладонью по щеке.

– Пар. Я вообще-то над плитой стою…

Я осторожно коснулся ее лица. Действительно, пар. Надо же.

– Хочешь вина? Я твоего любимого взял…

Пока я разливал вино, Ира обтерла лицо полотенцем. Мне показалось, что ее руки дрожат. Я протянул ей бокал.

– Люблю тебя!

Ира поморщилась.

– Что-то кисло… Как твой день? Как презентация?

К Вере я поехал один. За неделю состояние жены и сына пусть не ухудшилось, но и лучше не стало. Держался жар. Ирина раздражалась без повода, Виталик рисовал целыми днями, а если не рисовал – аккуратно перекладывал игрушки по шкафчикам, с неподдельным трагизмом объясняя: «Чего-то хочется… Чего-то душа требует…» Хотя с четырех лет Виталик спал по ночам беспробудно, сейчас он просыпался не меньше трех раз за ночь, жаловался на бессонницу, холод или просто отчужденно плакал, не узнавая нас. Не то чтобы меня это пугало – избалованные крепким здоровьем сына, к редким болезням мы относились как к досадным незначительным мелочам, – но за неделю импровизированного госпиталя на дому я устал не меньше пациентов. Продолжать в том же духе не хотелось. Договорились, что пока я гощу у свояченицы, домашние сходят в поликлинику. Может, им что-нибудь выпишут.

Вера встретила меня как всегда радушно. С легким удивлением я почувствовал, что и сам соскучился по ней. Я всегда тепло относился к этой доброй, приветливой и, по-видимому, не слишком счастливой женщине. Мне было жаль, что так резко и безапелляционно в чем-то по молодости набедокурившую Веру родители выдернули из ее жизни, запечатав в своей. Сначала в своей просторной квартире, потом в этом роскошном, но все-таки их, родительском, доме. Как в склепе. Мне казалось неправильным, что Тамара Васильевна и Валентин Петрович навсегда огородили дочь от ее ошибок, ее радостей, ее решений. Хотя сама она, кажется, никогда и не жаловалась. Помогала родителям по хозяйству, ходила с младшей сестрой и ее друзьями в кино и театр, посещала концерты. Однажды летала вместе с нами в Турцию, чтобы, как мы неловко объясняли родителям и друг другу, помочь с Виталиком. Иногда записывалась на какие-то курсы, несколько раз пробовала выходить на работу, но нигде долго не задерживалась – непривычная к чужим людям, не могла вписаться в коллектив. Родители ее за это не упрекали и, как мне казалось, не особо-то и одобряли попытки трудоустройства старшей дочери. Хотя и не препятствовали. Однажды при нас Вера объявила, что устраивается на курсы шитья, так Валентин Петрович только философски пожал плечами: «Ну, коли душа требует, то почему бы и нет. Глядишь, погребальные рубахи нам с матерью сошьешь, срок-то подходит». Это было года три назад. Конечно, обошлось без погребальных рубах, хоронили тестя с тещей как полагается: официальный темный костюм у Валентина Петровича, строгое синее платье у Тамара Васильевны. Насколько я знаю тещу, думаю, оба наряда были подобраны и готовы заранее, возможно, висели в шкафу уже тогда, во время того разговора. Но простые рубашки Вера шила – и отцу, и мне, как и прочую одежду другим родственникам. А еще вязала, неплохо рисовала, лепила на гончарном станке какую-то посуду и играла на пианино. Все – внутри этого дома. Крепко сбитого, основательно построенного, большого и теперь, несмотря на все старания единственной обитательницы, безнадежно опустевшего. Мертвого. Мрачного.