Майк Гелприн – 13 мертвецов (страница 57)

– Вера, ну зачем ты себя здесь мучаешь? Для чего ты себя здесь закрыла? Ты же потому и продолжаешь грустить, что живешь как в музее их памяти… Переезжай в город, займись чем-то своим…

«Родители умерли, но это еще не значит, что и саму себя заживо хоронить надо…» Я еле удержался от последней фразы. Вера подняла на меня глаза. В глазах стояли слезы – как будто мне и не надо было договаривать, она и так услышала. Конечно, куда ей город, какое там – самой, отдельно… Она же сама по себе никогда не жила.

– Хочешь, поживи у нас для начала. Постелим в комнате с Виталиком, он твоей компании всегда рад. И Ире… – Я в последний момент исправился: – Компания будет.

Чуть не сказал: «Полегче будет…» Не хватало еще свояченицу в прислуги звать. Хотя, конечно, если Виталик будет и дальше бродить по ночам как лунатик, а Ира – выматываться, доказывая, что все с ней в порядке, то с Верой действительно полегче будет. Если не Ире, то мне. Не такая плохая идея, и, опять же, самой свояченице точно на пользу пойдет. Поскольку Вера молчала, я уверенно повторил:

– Давай к нам. И мы будем рады, и ты обстановку сменишь. Хотя бы на время.

Вера молча собрала тарелки. Отнесла их в мойку. Встала за моей спиной. Положила руки мне на плечи.

– Спасибо, Андрюша, за предложение. Может, и правда… Я подумаю… Но тяжело… Родители…

По ее бормотанию было понятно, что больше об этом сейчас разговаривать не стоит. Я сказал, она услышала. Взрослый человек, авось даст идее шанс, созреет до верного шага. Спросил, чтобы переменить тему:

– Слушай, все никак не могу узнать, что за запах? Приправа? Ягоды сушеные? Травы?

После небольшой паузы Вера тихо ответила:

– Это мамины духи. Я, когда их вещи перебирала… Там почти полный флакон остался… Я в доме одна, их нет… А побрызгаю – и как будто рядом… – Судя по всхлипам из-за спины, Вера расплакалась. Я повернулся, чтобы поддержать свояченицу. Убирая руки, она провела ими по моей голове. От ее прикосновения потемнело в глазах. Скованный неожиданной слабостью, я не мог ни встать, ни вздохнуть, ни пошевелиться… Мне казалось, я готов был поклясться в этом, что от точки, где прошла ее рука, расползаются, ползут по всей коже гадкие насекомые. Я не мог их видеть, но отчетливо представлял, чувствовал миллионы покрывающих мое тело полупрозрачных склизких червячков. А потом все прошло, Вера даже не успела заметить, что со мной что-то не так. Достала платок, промокнула глаза. Высморкалась. Виновато улыбнулась.

– Сейчас сама себя услышала – ну явно сдурела баба, с этими духами… Простите меня, родные… Спасибо, что возитесь со мной…

– Так. – Я наконец-то поднялся и, не допуская новой порции слез, обнял ее. Крепко обнял, на случай, если слабость вернется и мне самому нужна будет поддержка. – Запомни. Никто с тобой не возится. Ты – наша семья, мы всегда будем с тобой. И… Действительно, подумай над моим предложением.

После обеда с утра занимавшаяся делами по дому Вера присоединилась ко мне, и дело пошло быстрей. К тому же стало меньше припекать солнце – на раскаленную голубизну наконец-то набежали куцые облачка. Я все думал о той слабости за столом. Солнечный удар, не иначе. Лопатой на самом солнцепеке размахивать, камни в июльскую жару ворочать – все-таки не пассивный отдых. Особенно с непривычки. Хорошо, что облака. И ветерок какой-никакой образовался.

Мы работали молча. Несколько раз я ощущал на себе короткие, то ли вопросительные, то ли напряженные взгляды Веры. Наконец, ближе к вечеру, она выдохнула:

– Наверное, ты все-таки прав…

– Чего? – В тот момент у меня в голове оставалась единственная мысль: конец близко! Одиннадцать плит! Десять…

– Может, мне и правда с вами лучше будет… Если я вам, конечно, не помешаю…

– Конечно лучше! – Я увлеченно топтался по предпоследней плите. – Вот завтра вместе в город и вернемся!

Вечером мы снова пошли в баню. Я расспрашивал Веру, предлагал подумать, чем бы она все-таки хотела заниматься. Вера вздыхала и растерянно отводила глаза. В общем, понятно – человеку под сорок, поздновато для вопросов самоопределения. В конце концов я перестал давить: она и так на большой и страшный шаг решилась. Осмотрится, разберется. Поживет у нас, потом поселится где-нибудь в городе, дом продадим… Зря, конечно, получается, целый день корячился, но зато еще пару заходов в баньку после трудового дня – и спать буду как младенец…

Как будто запеленали. Я лежал бездвижный и смотрел, как напротив меня теща ковыряет длинным перепачканным в земле ногтем в пустой глазнице. За ее спиной виднелась кладбищенская ограда. Я испугался. Понял, что лежу не на кровати, а на общем семейном надгробье Тамары Васильевны и Валентина Петровича. По позвоночнику пробежал холодок. Я изо всех сил пытался пошевелиться, но тщетно. От напряжения проснулся. Тамара Васильевна по-прежнему была рядом, в комнате, сидела у меня в ногах, пудрилась, смотрясь в карманное зеркальце.

– Возраст, куда от него спрячешься… Сплошные морщины… Может, и хорошо, что кожа сходит, может, без нее в таком возрасте и лучше, как ты считаешь? – Она нагнулась ко мне, потянулась к моему лицу длинными и твердыми, почти лишенными мяса пальцами.

Дернувшись во сне, я проснулся. Левую скулу саднило – видимо, ворочаясь, оцарапался о раму кровати. Потрогал – мокро. Неужели до крови? Нащупал телефон на тумбочке, включил фронтальную камеру. Нет, не кровь. Что-то желтоватое. Сукровица, гной. Кожа лопается. Потерев щеку пальцем, я наблюдал на экране, как на месте оставшегося на подушке кусочка кожи на лице зияет темно-красное пятно. Бестолковая Веруша все-таки, только зря деньги на всю эту косметику потратила. Все равно не держится, да и кто в гробу любоваться будет? Тамара! При мысли о жене заныло где-то в груди. Так, это уже было… Холодно. Душе чего-то хочется. Последний раз увидеть. Тамарка-Тамарка, что ж ты так глупо-то? Сердце… Кажись, снова умираю… Выручай, сынок!

Я проснулся. Светало. Часовая стрелка еще не добралась до шести. В пересохшем за ночь горле першило. Хорошо хоть голова в этот раз не болела. Я, помня о прошлой ночи, оставил все-таки окно открытым, зато попросил у Веры второе одеяло. Так что и не замерз, только, кажется, пару раз ночью просыпался от тяжести двух одеял. Хотя, может, дело и не в одеялах, просто мышцы после нагрузки ноют. Ладно. Главное – выспался. Несмотря на рань, досыпать совершенно не тянуло.

Открыв дверь комнаты, с удивлением понял, что и Вера уже не спит. Где-то внизу скрипели доски, что-то стучало. Дом шевелился. Я пошел на звук. В главной комнате Вера потерянно ходила между тремя чемоданами.

– Сорок лет живу, а ничего своего нет… Или мамино, или мамой подарено… – Она устало мне улыбнулась. – С добрым утром! Ты чего так рано встал? Я разбудила?

– Да нет, просто… – Пока спускался, бодрости во мне удивительно поубавилось. Но не возвращаться же назад… Хотелось пить. – Я себе кофе сделаю. Ты будешь?

Через пару минут вернулся в комнату с порциями кофе и травяного чая. Вера, встречая меня, с карикатурной торжественностью встала. Протянула мне пару коричневых плотных носков.

– Дорогой, уважаемый Андрей, прими с благодарностью и от чистого сердца! Сто лет носи не сноси, меня помни!

Вера явно смущалась и, борясь со смущением, гримасничала. Я, едва не пролив напитки, засмеялся. В последний момент успел поставить кружки. Вера, улыбаясь, пояснила:

– У меня материала после Ириши и маленького совсем немного осталось. Мог шарф выйти, но зачем тебе летом шарф?..

– Спасибо. – Избавившись от кружек, я наконец-то принял подарок. Носки, как и все остальное в доме, пахли духами Тамары Васильевны. Надо будет постирать – я понял, что за выходные устал от этого, в общем-то, приятного сладковатого запаха.

Через несколько часов мы собрались. Я погрузил в машину чемоданы свояченицы, а потом и саму Веру. Утром, за сборами и завтраком, она еще держалась, вскакивала, вспоминала, что обязательно надо взять то одно, то другое. Насколько я понял, два с половиной из трех чемоданов были набиты памятью. Если так, то Вера права – своих вещей у нее действительно немного, у Виталика личного больше наберется. Вслух комментировать это я, конечно, не стал, тем более и без моих замечаний ближе к отъезду Вера нервничала все сильнее. В машину я ее усаживал почти что силой. Упав в пассажирское кресло, она, мелко задрожав, заплакала.

– Вер, все хорошо. Мы сюда еще вернемся. Но сейчас здесь ничего для тебя не осталось…

– Ничего… – покорно повторила Вера. – Только я… Одна…

Что тут сказать? Молча, надеюсь, достаточно сочувственно, я потрепал женщину по плечу и вывел машину на дорогу.

Дома мое дорогое семейство с воодушевлением встретило гостью.

– Веруша, дорогая, славная, как хорошо, что ты приехала, как я рада! – Голос Ирины послышался еще до того, как я открыл дверь. Караулила, что ли? – Давай проходи скорей, сейчас чаю заварим, я уже блины жарю… Тонкие, как ты любишь… Андрюша, спасибо тебе большое, что ее привез, спасибо, что за ней поехал…

– Да, спасибо, Андрей. – Торжественно пробасив, Виталик надул щеки, но тут же прыснул и расхохотался собственной шутке. Мы когда-то решили продолжать звать друг друга по имени и при ребенке – и вот результат. Хорошо хоть не часто такая фамильярность от него звучит. Но сейчас можно. Вот Вера тоже смеется, крепко обнимая племянника. Вера, впервые после того как мы выехали, выглядит спокойной. Даже счастливой. Еще бы, я ее понимаю.