Майк Гелприн – 13 мертвецов (страница 46)
– Милостивый Бог прощает тебя и дарует богатства. Это твой дом. Правь в нем, Соломон.
Звон монет пробудил небывалый аппетит. Желудок заурчал, требуя пищи. Издалека донесся голос Малки, и Пирс уцепился за него, как тонущий за веревку. А Пирс и правда тонул – в наползающем мороке, в собственной слюне.
Он чиркнул серной спичкой, до крови прикусив губу.
– Ты не посмеешь! – изумленно прошипела бабка.
– Тебя не существует, – сказал Пирс. – Я убил тебя много лет назад.
Старуха заверещала. Пирс уронил спичку. Мгновенно занялся пол. Огненная дорожка пробежала по проходу к мертвому чудовищу, блокирующему дверь. Оранжевые язычки замельтешили, пожирая древесину. Пирс подобрал лампу и метнул ее в Девенлопа. Сосуд разбился о череп, проливая жидкий огонь.
Это было красиво. И это было правильно.
У окна Пирс обернулся.
Кафедра горела. Пламя объяло старуху. Она выпростала руки; бесконечный поток серебра сыпался из горстей. Она что-то кричала вслед, но Пирс уже не слышал.
Он выпрыгнул из узкого окна, как из могилы. Вместо землекопов снаружи ждала Малка с дробовиком.
– Все кончено? – спросила она.
Пирс окинул взглядом двор, усеянный трупами людей и чудовищ. В проломах ползали черви величиной с указательный палец. В их извивах Пирсу почудился страх. Небо на западе серело. Скрылась волчья луна.
– Полагаю, да.
Малка устало улыбнулась. Вытащила щепку из щеки Пирса. Он подумал, что ей очень идет это родимое пятнышко возле глаза. Нащупав сигареты, он с удовольствием закурил. Пламя трещало, пожирая церковь.
«Надо похоронить мертвых», – хотел сказать Пирс, но вместо этого получилось:
– Надо съесть мертвых.
Он вздрогнул. Поймал настороженный взгляд Малки и потер ладонями лицо.
– К черту. Пойдем отсюда.
В фургоне, под брезентом, они нашли кольты Родса и Круза, провиант и боеприпасы. В конюшне – окровавленных лошадей. Трех кобыл пришлось пристрелить, но Золотоискатель и техасский мерин Мерфи не пострадали. Выводя коней, Пирс вел мысленные подсчеты. Они отправили в пекло шестерых патриархов. Одного уничтожили вулферы. Значит, где-то рыщет восьмая тварь. И все, что им остается, – верить в очистительную мощь рассвета над языческим капищем.
Церковь обвалилась, рассыпая снопы искр.
Пирс отворил ворота и оседлал Золотоискателя. Кивнул Малке. Они выехали из Ада плечом к плечу.
Им было неведомо, что чудовище, которое Пирс убил в церкви кайлом, при жизни носило имя Джона Трейси.
И что из кустов, из мешанины деревьев, преподобный Элия Девенлоп наблюдает за ними черными дуплами глаз, а голод выкручивает мертвые кишки.
Шел тысяча восемьсот шестьдесят пятый год от Рождества Христова.
Всадники, девушка и подменыш, пришпорили скакунов и пропали в вечных сумерках древнего леса.
Елена Щетинина
Мертвецы идут домой
Солдат, ковыляющий впереди Лабрю, бос. Острые края прихваченного морозом снега и льда изрезали его ноги – кожа со ступней слезла и волочится, как рваный носок. Его следы кровавы. Он не чувствует боли, но идти ему недолго – мышцы уже начинают отслаиваться. «Он не дойдет до дома», – равнодушно думает Лабрю.
Что-то фыркает около его уха, обдавая влажным жаром. Он отстраняется – рядом с ним, неуклюже проваливаясь в снег, то и дело оступаясь, бредет большой соловый жеребец. Конь косит на Лабрю круглым лиловым глазом и недовольно храпит, порываясь встать на дыбы.
Всадник, погруженный в раздумья, практически недвижим и лишь легким движением руки поправляет поводья. Это некрупный – кажется, даже невысокий – мужчина в теплой собольей, покрытой зеленым бархатом и расшитой золотом шубе и большом, не по размеру, меховом чепце.
Лабрю узнает его – и не верит своим глазам. Или не хочет верить.
Вокруг рта всадника легли глубокие морщины, глаза устало полуприкрыты воспаленными красными веками, на заиндевевших ресницах дрожат льдинки. Он смотрит прямо перед собой – и одновременно в никуда. Его измученное сознание терзает упрямая, неотвязная мысль – и Лабрю понимает какая.
Лабрю не то что никогда не видел – он никогда не мог и помыслить увидеть его таким. Таким осунувшимся, таким бледным, таким усталым… Таким слабым. И сердце пронзает острое чувство – это их вина! Вина их всех – тех, кто бредет по этой бесконечной дороге, кто остался лежать на заснеженных равнинах, кого разметало по буеракам и колдобинам, выпотрошило в овраги, перемололо в пищу для червей. Они, именно они, не смогли, не оправдали, не выдюжили!
И откуда-то из глубины души, из недр истерзанного нутра исходит звериный вопль:
– Виват императору!
Холод схватывает связки, дает под дых – и вопль обращается в хриплый сип.
– Виват императору! – повторяет Лабрю, вытягиваясь в струнку.
Замерзшие мышцы не повинуются, суставы трещат, жилы дрожат и ноют.
– Виват мператору! – шелестит по рядам, словно осенний ветер гонит жухлую листву.
Наполеон медленно поднимает голову. Его взгляд пуст.
Кривая горькая улыбка трогает его губы. Нижняя лопается, и на ней, как ягода рябины, распускается капля крови.
– Виват Императору… – шепчет Лабрю.
Император все так же медленно, словно холод сковывает все его члены, переводит взгляд на Лабрю.
И вздрагивает.
Странная гримаса искажает его лицо – дрожат и кривятся губы, глаза наполняются ужасом, гортанный хриплый вскрик вырывается из горла. Он привстает на стременах, продолжая смотреть на Лабрю, словно не в силах оторвать от него взгляд, – и пришпоривает лошадь.
Лабрю глядит ему вслед.
А потом опускает голову и продолжает свой скорбный путь.
– А еще у Хозяина Леса на ладони-то, вот прямо туточки… – заскорузлый палец деда Митяя показывает на мозолистой ладони, где именно, – коготочек растет. Махонький-то, с мизинчик младенца. Вот коготочком-то энтим-то Хозяин Леса жилочку на шее – цоп! – дед Митяй делает резкое, подсекающее движение, выставив согнутым крючком палец, – и подцепляет! А как жилочка-то порвется – так у человека жизнь-то и вытечет.
Виська завороженно смотрит на губы деда Митяя. Они почти скрыты под густой, неряшливой, клочковатой бородой, в которой сейчас запутались крошки от сухарей, – но за эти месяцы Виська приноровился к тому, как двигается лицо деда Митяя во время разговора. Вот трубочкой тянутся губы – это «у», вот в зарослях седых, с рыжинкой, волос, появляется влажный черный провал – это «а», вот на мгновение мелькает тень ненастоящей улыбки – это «и»… Виську дед понимает гораздо хуже – тому то и дело приходится мычать, снова и снова пытаясь объяснить неуклюжими жестами, что же именно он имеет в виду.
Дед Митяй наклоняется и подкидывает в костер еще одно полено. Пламя на мгновение вытягивает к небу жадный охристый язык – и снова опадает, погружаясь в спокойное, но жаркое тление.
Они сидят на завалинке, лениво перебирая в руках крупянистый, сухой снег – им некуда спешить и не для чего торопиться. Впереди у них целая зима, закутанная в плат размеренных и тягучих разговоров и полных сладкой жути быличек.
– Не любит он, Хозяин-то, когда огня много, – поясняет дед, повернув лицо к Виське. – Огонь лесу враг, искрица шальная – и все, пожар. Вот вода-то Хозяину по сердцу. Как идешь в лес – возьми с собой в туеске-то водицы али молочка. Хлебца краюху тоже хорошо. Тебе мелочи – а Хозяину отрада. Помнят его, значить-то, уважают.
Виська криво усмехается. Молока он не видал уже месяца три – единственная корова, каким-то чудом уцелевшая после шествия французских войск на Москву, не пережила однажды ночной набег волков. Наутро остался лишь развороченный сарай, перепаханный кровавый снег и дочиста обглоданные кости – на которых они с дедом еще неделю варили пустой суп с березовой корой. С водицей тоже дела плохи – в колодце с лета плавает вниз лицом разбухший до неузнаваемости труп. Они даже не знают, чей он – француза или кого-то из деревенских: дед Митяй долго гонял мертвеца багром, пытаясь подцепить и выволочить наверх, но тот никак не поддавался, только тупо тыкался головой о стенки колодца, пока череп не треснул и не истек серовато-розовой жижицей. Дед Митяй прикрыл оголовок крышкой и навалил сверху камней – но если стоять рядом, то нет-нет да и можно еще почуять едва уловимый сладковатый, какой-то липкий запах.
Они с дедом Митяем тут одни – деревня мертва, половина домов разрушена или сожжена, изгороди разворочены, сквозь балки разоренных крыш видно небо. Дорога, ведущая на Москву, проходит гораздо дальше – но несколько французских отрядов, наглых и самоуверенных, в поисках добычи отделились от армии и свернули сюда. После себя они оставили шкуры и головы забитого скота, трупы павших от усталости лошадей – забрав с собой все, чем могли поживиться.
А еще слух и речь Виськи, унесенные внезапным выстрелом над ухом – шутки ради, забавы для.
Небо тяжелеет. Оно словно каменеет, становясь твердым и темным.
Погода портится. Вот-вот пойдет снег.
Порывы ветра усиливаются, вышибая дух и вымораживая глаза, – приходится зажмуриваться и дышать в краткие промежутки, пока ветер собирается для нового удара.