Матвей Лунар – Край кошмара (страница 1)
Матвей Лунар
Край кошмара
Глава 1. Мой первый сон.
Я стою на краю. Под ногами – шершавая гравийная крошка кровли многоэтажки. На высоте примерно 60 метров я вижу не город, а бездонную чашу, наполненную жидким мраком и булавочными уколами далеких огней. Ветер здесь, наверху, не свистит. Он воет и скребется, под стать моему нутру, как дикий зверь, что загнан в угол. Тихими, ледяными пальцами обшаривает карманы, залезает под одежду, выискивая щель, чтобы добраться до кожи. Мне не холодно, я чувствую только страх, боюсь шагнуть вперед, но другого выбора нет. Я потерял всё: близких, работу, дом и прочее имущество, остался настолько голым, что даже самый беспринципный вор не нашёл бы, что украсть. Я этого не заслужил, всё это случилось не по моей вине. Это вы – люди, которые сейчас наблюдают за тем, как сломленный человек расшибется об землю, снимая всё на свои камеры. В глубине своей жалкой души вы радуетесь этому событию. Это не слабость, а выбор. Мой. Личный.
И он делает шаг. Не сам. Плоть его послушна мускулу, которого у него нет. Нога отрывается от прочной поверхности с противным, липким звуком отлипающей кожи. И здесь мир переворачивается.
Небо, усыпанное холодными, безразличными бриллиантами звезд, уходит из-под ног. А в лицо, в глаза, в раскрытый, беззвучно кричащий рот неумолимо начинает наползать черная пасть улицы.
Первая секунда – не страх. Это ошеломляющая вселенская тишина. Звук обрывается. Нет воя ветра. Нет гула города. Есть только звон в ушах и бешено колотящееся сердце, которое вот-вот выпрыгнет из груди и упадет раньше него.
Теперь приходит скорость.
Воздух перестает быть невидимкой. Он становится плотным, как вода, и затем твердым, как бетон. Он бьет по лицу сплошной, тягучей ледяной стеной. Нельзя дышать. Легкие – два сплющенных, пустых мешка. Кожа на лице начинает дрожать, искажаться, как на строительной пленке. Слезы вырываются из глаз и не летят вниз, а уносятся куда-то вверх, к тому месту, откуда он начал падать, будто они и есть его душа, которая пытается сбежать.
Он видит пролетающие мимо него этажи. Они не плывут мимо, они проносятся со свистом торпед. В освещенных комнатах мелькали кадры чужой, нормальной жизни: кто-то моет посуду, кто-то смеется у телевизора, ребенок катает машинку по полу. Они близки, на расстоянии вытянутой руки, но они в другом измерении. В измерении, где есть опора, где есть завтра. Взгляд фокусируется, и он видит свое отражение – бледное, искаженное ужасом лицо, мелькающее на темной поверхности.
Его тело начинает чувствовать каждую косточку, каждый сустав. Он чувствует, как его внутренности, обманутые невесомостью, тяготеют вверх, к горлу, пытаясь вырваться наружу. Челюсть отказывается смыкаться, и этот беззвучный крик застывает в глотке ледяным комом.
А внизу – тень. Она не просто темнее. Она живая. Густая, маслянистая, расползается по площади, на которую он падает. Она не ждет. Она открывается. Как пасть. В ее глубине угадываются очертания – не то трещин на асфальте, не то зубов. Оттуда тянет запахом влажной земли, ржавого железа и чего-то древнего, гнилого.
Он знает. Знает каждой клеткой, каждым нервом, что это конец. Не сон. Слишком реально. Слишком детально. Это память тела о том, чего еще не случилось. Предвкушение того, как хрупкие кости встретят немилосердную твердь. Как его тело превратится не во что-то героическое, а в бесформенный, теплый мешок с разбитым содержимым. Самое ужасное – это последний метр. Падение замедляется, даруя мучительную милость осознания. Он видит каждую трещинку на асфальте, каждый брошенный клочок бумаги. Он уже чувствует на спине холодную твердь.
– Мог ли я сделать что-то иначе? Могло ли всё произойти так, чтобы я не дошел до такого? К сожалению, я этого больше не узнаю.
ЩЕЛЧОК.
Тишина. Мягкость кровати. Топот сердца в грудной клетке. Липкий холодный пот стекает со лба, ощущение, что всё это было реально.
Он не упал. Он проснулся.
Но несколько секунд он всё ещё летит. И чувствует всеми своими инстинктами, будто он должен был умереть, должен был оставить свой след в кроваво-красном оттенке на тёмном асфальте. Несколько мгновений он лежал неподвижно, не в силах поверить, что снова оказался в своей комнате. Простыни липли к телу, словно холодная кожа мертвеца. Комната казалась знакомой, но в то же время чужой: слишком резкие углы, слишком глубокие тени, слишком громкое тиканье часов.
Он коснулся груди – сердце все еще билось с той же бешеной силой, как будто падение не закончилось. Он почти ожидал, что под его рукой окажется дыра, оставшаяся после удара о землю.
– Это был сон, всего лишь дурацкий сон, – прошептал сам себе.
Время на часах телефона показывало 6:30, у него был еще час, чтобы поспать, но после такого сон как рукой сняло. Решив не тратить время и отвлечься от всего этого кошмара, Марк поспешно встал с кровати, нелепо шагая, будто не мог поверить, что все еще может ходить, и направился к раковине. Резко включил холодную воду, умылся, освежился и начал понемногу приходить в себя. Смотря в зеркало, он заметил, что на коже пропал утренний блеск, она стала чуть более матовой и немного сероватой, как пыльная бумага. Но главное – это тени. Они не густые, а лишь легкие, сиреневатые полукруги, ложащиеся под нижними веками. Они похожи на легкие синяки от прикосновения усталости. Если присмотреться, можно заметить, что мелкие морщинки у внешних уголков глаз и на лбу стали чуть глубже, чуть четче, будто невидимый гравер начал свою работу.
В голове была легкая туманность, будто кто-то провел ластиком по контурам мыслей. Умывшись еще пару раз и придя в норму, завершив остальные дела в этой укромной комнате, Марк пошел устраивать на кухне свой собственный ежедневный ритуал. Готовка была его отдушиной, процесс, где он мог полностью отвлечься от всех насущных проблем и завораживающих разум потрясений. Настолько сильно он любил готовить, что даже, возможно, перепробовал все блюда мира. Сегодня его выбор пал на обычную яичницу.
Яичница «Разбитая на асфальте», новое название в его списке блюд, которое он придумал в попытке облегчить и отречься от всего этого кошмара.
Два яйца, вылитые на холодную, не смазанную сковороду. Белки растекаются неровным, рваным овалом, похожим на силуэт тела, которое обводят белым мелом, точь-в-точь как в детективных сериалах или фильмах. Желтки – неестественно оранжевые и цельные, как шокированные глаза, смотрящие в потолок. Вокруг, имитируя трещины, извиваются полоски пережаренного, почти что черного бекона. И всё это посыпано сыром, но не привычным нам, а таким, что он кажется мелкой крошкой гравия и песка.
Нужно ведь и что-то выпить? Естественно, какое утро без чашки кофе «Городская тень»? Не кофе, а мутная, черная как смоль жидкость в огромной чашке без ручки. Она не пахнет кофе, а отдает запахом влажного асфальта и гари. На ее холодной, неподвижной поверхности не плавает пленка, а отражаются ускоряющиеся огни окон, которые он видел при падении. Если поднести чашку к губам, можно почувствовать легкую вибрацию – отзвук того удара, который должен произойти.
Но, конечно, это всё вымысел, яичница была обычной, не подгоревшей, а кофе горячим и ароматным.
Из-за раннего подъема наш сновидец вышел из дома чуть раньше положенного ему самим. Он мог неспешно дойти до работы через парк, чтобы вкусить эссенцию раннего утра. Свежий, влажный воздух, расцветающие растения, деревья, шорох листвы, приглушенный гомон птиц. Расцветающая жизнь возвращалась в этот мир. Весна всегда была для него большой сценой умиротворения, каждая прогулка в такие моменты рождала в нем счастье, надежду на лучшее будущее и душевное спокойствие. От сна не осталось ни намека, Марк просто выкинул этот поначалу назойливый сон в мусорное ведро своего мозга. Отмахнулся от него, как от надоедливого комара, что вечно пищит под ухом.
На работе все шло своим чередом: бесконечные звонки, написание отчетов, короткие разговоры с коллегами во время перекура. Марк смотрел на мигающий курсор в отчете, не вчитываясь в цифры. Раньше, в той жизни, он бы заметил ошибку в этой таблице за три секунды. Он вел проекты, его ценили, к его мнению прислушивались. Он помнил это ощущение – ясный, острый ум, решающий сложную задачу. Теперь его мозг был будто набит мокрой ватой.
Мозг. Когда-то это был его главный инструмент, его гордость. Он помнил, как два года назад, на совещании с инвесторами, в зале была гробовая тишина. Генеральный директор спросил о внезапном падении доходов в отчете за третий квартал. Секунды тикали, напряжение было почти физическим. И Марк, ни секунды не колеблясь, ткнул пальцем в нужную строку на огромном экране, объяснив, что это не падение, а ошибка в пересчете валютной разницы, которую они допустили в спешке. Он решил кризис за десять секунд. Помнил, как директор, высокий, суровый мужчина, впервые ему улыбнулся. «Гений, Марк», – сказал он тогда.
Теперь? Теперь Марк мог часами тупо смотреть на чек из супермаркета, пытаясь понять, правильно ли ему посчитали сдачу. Он перестал решать проблемы. Он сам стал проблемой. Его жизнь, как таблица без формул, состояла из бессвязных чисел, которые не имели смысла.