Матвей Баранов – Тень автора (страница 3)

— Здравствуйте, Артём Сергеевич, — она подняла голову, и он заметил, что она изменилась. Не внешне — внешне она была всё та же: тёмные волосы, небрежно собранные в пучок, светлые глаза, лёгкая усмешка в уголках губ. Но что-то в её взгляде стало другим. Более спокойным? Или, наоборот, более закрытым? Он не мог понять.

— Здравствуйте, Алиса… — он запнулся на отчестве. Раньше она всегда настаивала, чтобы он называл её по имени, без отчества. — Просто Алиса.

— Ну вот, уже прогресс, — она улыбнулась, но улыбка вышла чуть натянутой. — Садитесь. Рассказывайте.

Он сел напротив и выложил на стол фотографии с места преступления. Она взяла их, внимательно рассмотрела. Особенно долго задержалась на снимке знака и на развороте книги.

— Гоголь, — произнесла она наконец. — «Ревизор». Хрестоматийная строчка. Но подчеркнута не маркером, не чернилами…

— Вдавлена. Мы заметили. Убийца не хотел портить книгу.

— Или не хотел оставлять следов, по которым можно определить нажим, угол наклона, марку карандаша… Да, это не Строгов. Строгов всегда оставлял следы. Он хотел, чтобы его работу видели. Он гордился ей. А этот — нет. Он прячется.

— Но знак тот же.

— Знак — это подпись, — Алиса откинулась на спинку стула. — Но подпись можно подделать. Важнее другое: зачем Гоголь? Почему не Достоевский? Строгов работал по «пятикнижию». Его последователь, если это последователь, должен был бы продолжать. Но он выбрал другого автора. Почему?

— Может быть, он не последователь? Может быть, он хочет сказать, что Строгов — не единственный учитель? Что есть и другие… тени?

— Возможно. — Алиса задумчиво провела пальцем по краю чашки. — Гоголь и Достоевский — они ведь связаны. Помните: «Все мы вышли из гоголевской „Шинели“»? Достоевский считал Гоголя своим учителем. Если Строгов — это Достоевский, то новый убийца может быть… Гоголем? Но это слишком прямолинейно.

— Здесь ещё надпись на полях, — Герасимов показал ей копию страницы. — Одно слово: «Помнишь?».

Она долго смотрела на это слово. Потом перевела взгляд на него.

— Это обращение. Личное. Кому-то, кто должен вспомнить что-то конкретное. Вы уже проверили прошлое жертвы?

— Проверяем. Но я думаю, это обращение не к жертве. Жертва — просто материал. Как всегда.

— Тогда к кому? К вам?

— Не знаю. Может быть, к Строгову.

При упоминании этого имени Алиса чуть заметно вздрогнула. Герасимов заметил это.

— Вы с ним общались после суда? — спросил он осторожно.

— Нет. — Она покачала головой. — Я пыталась. Посылала запросы на свидания. Он отказал. Все три раза.

— Почему?

— Не знаю. Может быть, не хотел меня видеть. Может быть, считал, что наш разговор окончен. А может быть, — она помедлила, — берёг меня.

— Берёг? От чего?

— От себя. — Она подняла глаза, и Герасимов увидел в них что-то, чего не видел раньше. Не страх. Скорее — печальное понимание. — Строгов — не просто убийца. Он — идеолог. Он залезает в голову и остаётся там навсегда. Вы это знаете не хуже меня. Вы же сами были его «Иваном Карамазовым», помните?

Он помнил. Слишком хорошо помнил.

— Алиса, — сказал он, подавшись вперёд. — Я понимаю, что не имею права просить вас об этом. После всего, что было. Но… никто не знает Строгова так, как вы. Если новый убийца действительно связан с ним, если он — его ученик или последователь, нам нужен ключ. И этот ключ — в голове у Строгова.

— Вы хотите, чтобы я поехала к нему в колонию? — она усмехнулась, но усмешка вышла горькой. — Он же отказывает мне.

— Отказывал. Но сейчас ситуация изменилась. У него появился подражатель. А Строгов — человек гордый. Он не потерпит, чтобы кто-то работал под его именем без его одобрения. Возможно, теперь он захочет говорить.

Алиса долго молчала. Потом взяла фотографию знака, поднесла ближе к свету и тихо произнесла:

— Знаете, что он сказал мне в тот день, в церкви? Когда вы вышли, и мы остались вдвоём на минуту. Он сказал: «Вы ещё придёте ко мне, Алиса. Не как к заключённому. Как к исповеднику».

— И вы пришли? — тихо спросил Герасимов.

— Нет, — она покачала головой. — Я не хотела давать ему эту власть. Но теперь… — она посмотрела на фотографии, разложенные на столе, на слово «Помнишь?», на перевёрнутый крест. — Теперь мне кажется, что у меня нет выбора.

— Выбор есть всегда, — сказал Герасимов. — Я не заставляю вас. Я прошу.

— Вы просите, — повторила она. — Это новое. Раньше вы требовали.

— Раньше я был дураком.

Она улыбнулась — на этот раз почти искренне.

— Ладно. Я попробую. Но с одним условием: вы не будете меня контролировать. Никаких прослушек, никаких скрытых камер. Только я и он. Как в прошлый раз.

— Это слишком опасно.

— Я знаю. Но иначе он не станет говорить. Ему нужна аудитория. Один зритель. И этим зрителем должна быть я.

Герасимов хотел возразить, но осёкся. Он видел по её глазам: она уже всё решила.

— Хорошо, — сказал он. — Я согласен. Но если что-то пойдёт не так…

— Если что-то пойдёт не так, — перебила она, — вы будете рядом. Я знаю.

И он понял, что она права. Он будет рядом. Не как следователь. Как человек, который за этот год так и не смог вычеркнуть её из своей жизни.

Вечером того же дня Герасимов сидел в своём кабинете и в десятый раз пересматривал материалы дела. Ветров принёс долгожданный ответ из Лондона: да, три месяца назад там произошли два убийства с литературными инсценировками. Жертвы — ростовщик и домовладелец, оба — выходцы из России. На месте преступления находили томики Диккенса с подчёркнутыми строчками и знак: три вертикальные линии, перечёркнутые одной. Правда, нарисованные не маркером, а выцарапанные на стене ножом. Почерк опять же другой. Но связь очевидна.

Убийца путешествует. Или переезжает. И с каждым переездом меняет автора.

В Лондоне — Диккенс. В Петербурге — Гоголь. Что дальше? Булгаков? Лермонтов? Пушкин? И главное — кто он? Человек, который лично знал Строгова? Или просто его фанат, начитавшийся газетных статей о процессе?

Герасимов потёр переносицу. Глаза устали, но он знал, что сегодня всё равно не уснёт. Слишком много вопросов. Слишком мало ответов.

На столе зазвонил телефон. Номер был незнакомый.

— Герасимов слушает.

— Артём Сергеевич? — голос был женский, молодой, взволнованный. — Это Алиса. Я только что получила письмо.

— От кого?

— От Михаила Валерьевича Строгова. Он согласен на встречу.

Герасимов почувствовал, как внутри всё сжалось. Игра началась. И ставки в ней были выше, чем когда-либо.

Глава 2. Исповедник

Гоголь однажды заметил, что «редкая птица долетит до середины Днепра». Строгов перефразировал это для себя: «Редкая птица долетит до середины разговора, не выдав себя». Алиса знала: их разговор будет полётом над бездной. И каждый вопрос станет испытанием на прочность.

Она не боялась бездны. Она боялась, что бездна заговорит с ней его голосом.

Утро началось с серого неба и телефонного звонка. Герасимов, уже одетый, стоял у окна и смотрел, как первый снег робко ложится на карнизы соседнего дома. Трубку он снял после первого гудка.

— Артём Сергеевич? — голос Алисы звучал глухо, словно она только что проснулась или, наоборот, не ложилась вовсе. — Я готова. Во сколько выезжаем?

— В девять. Я заеду за вами.

— Не нужно. Я сама доберусь до управления. Оттуда поедем вместе.

Он хотел возразить, но передумал. В конце концов, это её решение. И она имеет право сохранить хотя бы видимость контроля над ситуацией.

— Хорошо. Жду в восемь сорок пять.

Пауза. Он слышал её дыхание в трубке — ровное, но слишком размеренное, словно она нарочно его контролировала.

— Артём Сергеевич, — сказала она наконец. — Что бы он мне ни сказал там… вы не должны в это вмешиваться. Обещайте.

— Обещаю, — ответил он, хотя знал, что это обещание будет самым трудным в его жизни.