Матвей Баранов – Тень автора (страница 5)

— Гоголь писал не только водевили. «Шинель», «Записки сумасшедшего», «Мёртвые души»…

— Знаю-знаю, — перебил он. — Вы филолог, вы сейчас прочитаете мне лекцию о маленьком человеке. Но оставим академические споры. Важно другое: этот человек опасен именно своей непредсказуемостью. Я убивал по системе. Я выбирал жертв, которые воплощали порок в чистом виде. Я давал им шанс — нет, не спастись, но хотя бы осознать. А он убивает ради самого процесса. Ему нравится оставлять подписи. Нравится, когда о нём говорят. Он — актёр, которому нужна аудитория.

— Вы знаете его имя?

— Я знаю имя, которым он подписывал письма. Но оно наверняка фальшивое. «Читатель». Он так себя называет. «Ваш преданный Читатель». — Строгов усмехнулся. — Пошло, не правда ли?

Алиса запоминала каждое слово. «Читатель». Это уже что-то.

— Как он выглядит? Вы можете его описать?

— Я видел его только однажды, на суде. Тогда он сидел в заднем ряду — молодой человек, лет двадцати пяти, может, чуть старше. Худой, сутулый, в очках. Таких сотни в любом университете. Я тогда не обратил на него внимания. А через месяц получил первое письмо.

— Вы сохранили письма?

— Их изъяли при обыске. Наверняка лежат где-то в вашем управлении, покрытые пылью. Проверьте вещдоки по моему делу. Письма с пометкой «от Ч.». Три конверта, бумага в клетку, почерк — убористый, с сильным наклоном влево. Он писал о том, что я «открыл ему глаза на истинное предназначение литературы». Что «книги должны не просто читать, их должны проживать». Пафосные фразы, но за ними — холодный расчёт.

— Почему вы не рассказали об этом на следствии?

— Потому что меня не спрашивали. — Он развёл руками. — Ваши коллеги интересовались только моими преступлениями. Их не волновало, кто ещё может вдохновиться моим примером. А меня — волновало. Я знал, что рано или поздно появится тот, кто захочет продолжить. Но я думал, что это будет кто-то… более достойный.

Он замолчал, и в комнате повисла тишина. Алиса слышала только гудение лампы под потолком и далёкий стук — где-то в недрах колонии хлопнула железная дверь.

— Зачем вы согласились говорить со мной? — спросила она наконец. — Вы ведь отказывали мне три раза.

Строгов долго смотрел на неё, и в его взгляде читалось что-то похожее на нежность. Странную, извращённую, но нежность.

— Потому что вы — единственная, кто может понять, — сказал он тихо. — Не простить. Не оправдать. Понять. Вы читали мои письма, мои показания, мои дневники. Вы знаете, почему я стал тем, кем стал. И вы не отвернулись. Вам было страшно, вам было противно, но вы не отвернулись. Вы смотрели на меня и видели не чудовище, а человека. Ошибавшегося, сломавшегося, но человека. — Он перевёл дыхание. — Я не жду от вас прощения, Алиса. Я жду только одного: чтобы вы запомнили. Не мои преступления. Меня.

— Зачем?

— Потому что когда-нибудь, когда меня не станет, кто-то должен будет рассказать, что Тень — это не просто тьма. Это то, что остаётся, когда свет встречает препятствие. И препятствие это — я сам.

Алиса почувствовала, как к горлу подступает ком. Она ненавидела его за это — за способность говорить о себе с такой пронзительной, почти поэтической грустью. За способность заставить её, пусть на миг, забыть о том, что перед ней — убийца.

— Вы сказали, что этот «Читатель» опасен, — произнесла она, возвращая разговор в деловое русло. — Как его найти? Где он может нанести следующий удар?

Строгов откинулся на спинку стула.

— Вы читали «Мёртвые души»?

— Разумеется.

— Тогда вспомните: Чичиков скупал мёртвые души — крестьян, которые умерли, но по ревизским сказкам числились живыми. Он строил на этом капитал. А теперь подумайте: кто в современном Петербурге торгует душами? Только не в буквальном смысле. В переносном. Кто покупает и продаёт репутации? Кто создаёт фальшивые биографии? Кто делает из пустоты товар?

— Политтехнологи? Пиарщики? — предположила Алиса.

— Теплее. Но подумайте ещё. — Он наклонился ближе к стеклу. — Чичиков был обходителен, вежлив, умел нравиться. Он проникал в доверие, а потом обманывал. У «Читателя» та же тактика. Он выбирает жертв, которые занимаются обманом. Штерн, антиквар, торговал подделками — выдавал фарфоровые новоделы за старину. Ваш лондонский ростовщик обирал эмигрантов. Домовладелец выселял стариков на улицу. Все они были, по сути, Чичиковыми. Торговцами пустотой. И следующий будет таким же. Ищите того, кто недавно совершил крупную аферу, но вышел сухим из воды. Того, о ком писали в новостях. Того, кто считает себя неуязвимым.

— И как скоро он ударит?

— Гоголь работал быстро. «Ревизор» был написан за два месяца, «Мёртвые души» — за четыре года, но это не важно. Важно, что его герои нетерпеливы. Городничий боялся ревизора и действовал в панике. Чичиков спешил скупить души, пока не разоблачили. «Читатель» тоже спешит. Он уже выбрал следующую жертву. Возможно, даже совершил задуманное. Проверьте новости за последние часы.

Алиса встала. Разговор подходил к концу, но она чувствовала, что Строгов чего-то недоговаривает.

— Почему вы помогаете мне? — спросила она. — Почему не оставите его в покое? Пусть бы делал, что хочет.

— Потому что он портит моё наследие, — жёстко ответил Строгов. — Я не хочу, чтобы меня запомнили, как предшественника бездарного эпигона. Я хочу, чтобы моё дело осталось уникальным. Пусть даже в истории криминалистики. — Он помолчал. — И ещё… я не хочу, чтобы он причинил вред вам.

— Мне?

— Вы — единственный человек, который говорит со мной на равных. Единственный, кто не боится и не презирает. Если с вами что-то случится, мне будет… скучно. А скука в одиночной камере, поверьте, страшнее любого наказания.

Он улыбнулся — печально и чуть насмешливо. И в эту минуту Алиса поняла: Строгов действительно привязан к ней. Не как к женщине, не как к другу — как к идеальному читателю. Тому, кто понимает текст до конца. И от этого понимания ей стало не по себе.

— Я приеду ещё раз, — сказала она. — Если понадобится.

— Я знаю, — ответил он. — Вы всегда приезжаете, когда нужно.

Она вышла из комнаты, чувствуя на спине его взгляд — тяжёлый, немигающий, проникающий, казалось, сквозь стены.

В коридоре её ждал Герасимов. Он стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. При виде Алисы он оттолкнулся от стены и шагнул навстречу.

— Ну что?

— Он знает убийцу. Вернее, знает, кто это может быть. Называет себя «Читатель». Писал Строгову письма в камеру. Возможно, был на суде. Молодой парень, очки, неприметная внешность.

— Это уже что-то. — Герасимов кивнул. — Я запрошу архивы.

— Ещё он сказал, что следующая жертва — кто-то из тех, кто «торгует пустотой». Аферист, пиарщик, махинатор. Тот, кто недавно провернул громкое дело и избежал наказания. Нужно поднять сводки.

— Сделаем. А вы… — он замялся. — Как вы?

— Нормально. — Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Он странный, Герасимов. Он не пытался меня завербовать или запугать. Он просто… говорил. Как будто мы старые знакомые, которые встретились после долгой разлуки. Это пугает больше всего.

— Он всегда так делал. Проникал в голову.

— Да. Но теперь он в моей голове уже давно. И он это знает. — Она посмотрела ему в глаза. — Я не боюсь его. Я боюсь, что однажды перестану видеть разницу между его правдой и своей.

Герасимов взял её за руку. Просто взял — без слов, без лишних жестов. Она не отстранилась.

— Пока я рядом, вы не перестанете, — сказал он. — Обещаю.

Она кивнула, и они вместе вышли на улицу, где холодный ноябрьский ветер хлестал по лицу, а снег уже не таял, ложась белой пеленой на бетонные плиты и колючую проволоку.

Они вернулись в Петербург поздно вечером. В управлении их ждал Ветров с новостями: в сводках за сегодня значилось сообщение о смерти известного политтехнолога Григория Штейна, который полгода назад организовал скандальную предвыборную кампанию в одном из регионов и ушёл от ответственности благодаря связям. Его нашли в загородном доме, застреленным из собственного пистолета. Рядом с телом — раскрытый томик «Мёртвых душ» с продавленной строчкой: «И какой же русский не любит быстрой езды?». И знаком на стене.

«Читатель» снова опередил их. Но теперь у них была зацепка. Письма. Архивы. И свидетельство самого Строгова. Охота началась по-настоящему.

Герасимов сел за стол и принялся набирать запросы. Алиса, сидевшая в углу кабинета с чашкой давно остывшего чая, смотрела на карту Петербурга с разноцветными булавками и думала о том, что сказал Строгов напоследок.

«Я не хочу, чтобы он причинил вред вам».

Была ли это забота? Или просто очередной ход в его бесконечной игре?

Она не знала. Но одно понимала точно: этот разговор — не последний. И тень Строгова ещё долго будет стоять между ней и тем человеком, который сейчас сидел напротив и которого она, кажется, начинала любить.

Глава 3. Читатель

Гоголь сжёг второй том «Мёртвых душ» за десять дней до смерти. Никто не знает, что было в той рукописи. Одни говорят — продолжение похождений Чичикова. Другие — духовное перерождение героя. Третьи — просто бред сумасшедшего.

«Читатель» не сжигал рукописи. Он писал их заново. Кровью.

Утро после возвращения из колонии выдалось тяжёлым. Герасимов спал всего три часа, но проснулся с ощущением, что не спал вовсе. В голове крутились обрывки вчерашних разговоров, перемежаясь с картинами преступлений. Штерн с томиком «Ревизора» на груди. Знак на стене. Слово «Помнишь?», вдавленное в бумагу. Слова Строгова о «Читателе» — молодом, сутулом, в очках. И новое тело — Григорий Штейн, политтехнолог, застреленный в загородном доме с томиком «Мёртвых душ».