Матвей Баранов – Тень автора (страница 4)

В управление он приехал раньше обычного. Ветров уже сидел в его кабинете с неизменным стаканчиком кофе и кипой бумаг. Вид у майора был озабоченный.

— Лондон прислал полный пакет, — сказал он вместо приветствия. — Два убийства с интервалом в две недели. Оба — ножом, оба — с инсценировкой. Жертвы: ростовщик и домовладелец. Оба выходцы из России, оба имели сомнительную репутацию. На месте преступления — раскрытые томики Диккенса: «Оливер Твист» и «Лавка древностей». Строчки подчёркнуты… точнее, продавлены. И знак. Тот же, что и у нас.

— Три линии, одна горизонтальная? — уточнил Герасимов.

— Да, но выцарапан ножом на стене. Не нарисован. Эксперты говорят — лезвие другое, не то, которым убивали. Почерк похож, но не идентичен. Как будто человек копировал, но рука дрожала.

— Или нервничал. Первые убийства — задумчиво произнёс Герасимов. — Он учился. Набирался опыта. А теперь перебрался сюда и сменил автора.

— Почему Гоголь?

— Может, потому что Гоголь — это наше, родное. Может, потому что Диккенс и Гоголь — современники, оба писали о маленьком человеке. А может просто потому, что в Петербурге Гоголь звучит иначе. Здесь его тени на каждом углу.

Ветров хмыкнул и подвинул к нему лист.

— Есть ещё кое-что. Мы проверили записную книжку Штерна. Номер Строгова — не единственная связь. Восемь месяцев назад Штерн продал на аукционе первое издание «Мёртвых душ». Ушло за бешеные деньги. Покупатель анонимный, но угадай, кто был посредником?

— Кто?

— Фонд «Юный ангел». Вернее, его остатки после скандала с Мироновой. Фонд давно ликвидирован, но счета, как выяснилось, не все закрыты. Через них проходили платежи за антиквариат. Мы запросили данные, но банк пока тянет.

Герасимов присвистнул. Дело обрастало связями, и каждая ниточка вела в прошлое — то самое, которое он пытался забыть.

— Значит, убийца не просто подражатель. Он знал Строгова. Или, по крайней мере, знал его окружение.

— Или он знает нас, — мрачно добавил Ветров. — Следил за процессом. Читал прессу. Может быть, даже присутствовал на суде.

— Среди журналистов или зрителей?

— Я уже поднял списки. Но ты сам понимаешь — их сотни. Нужно время.

Время. То, чего у них никогда не было в достатке.

Алиса пришла ровно в восемь сорок пять. Она была одета в тёмное пальто и чёрную водолазку, волосы собраны в строгий пучок. Никакой эксцентрики, никаких ярких деталей. Только глаза — светлые, сосредоточенные — выдавали внутреннее напряжение.

— Вы готовы? — спросил Герасимов, хотя вопрос был риторическим.

— А вы? — ответила она вопросом на вопрос и чуть улыбнулась. — Не волнуйтесь. Я знаю, что делаю.

— Я не волнуюсь, — солгал он.

Они вышли из управления и сели в машину. Герасимов вёл молча, сосредоточенно глядя на дорогу. Алиса сидела рядом, отвернувшись к окну, и смотрела, как проплывают мимо серые фасады Петербурга. За городом пейзаж сменился унылыми полями и голыми перелесками.

— Вы давно не звонили, — сказала она вдруг, не поворачивая головы.

Герасимов сжал руль.

— Не знал, что сказать.

— Сказать можно было что угодно. «Привет, как дела» — вполне подходящий вариант.

— «Привет, как дела» — это для обычных людей. А мы с вами… мы не обычные.

— Мы — те, кто пережил кошмар и сделал вид, что ничего не было? — она наконец повернулась к нему. — Я пыталась жить дальше, Артём Сергеевич. Честно пыталась. Преподавала, писала статью, даже сходила на пару свиданий. Но знаете что? Каждый раз, когда я читаю лекцию о Достоевском, я вижу его лицо. Каждый раз, когда я прохожу мимо канала Грибоедова, я вспоминаю тот снег. И вас.

Он промолчал. Что он мог ответить? Что тоже вспоминал? Что тоже не мог спать по ночам, думая о ней, но так и не решился набрать номер? Это были бы пустые слова. А слова между ними всегда имели вес.

— Я боялся, — сказал он наконец.

— Чего?

— Что вы не захотите меня видеть. Что после всего, что случилось, я — просто напоминание о кошмаре. И что, если я позвоню, вы вежливо попросите меня исчезнуть.

— Я бы не попросила, — тихо ответила она.

Больше они не говорили до самой колонии.

Колония особого режима располагалась в ста километрах от Петербурга — серый бетонный комплекс посреди заснеженного поля, обнесённый рядами колючей проволоки. Часовые на вышках, ворота с электронными замками, запах сырости и казённого сукна. В комнате для посетителей было чисто, но уныло: пластиковые стулья, перегородка из толстого оргстекла, тусклая лампа под потолком.

Герасимов остался в коридоре. Он видел, как Алиса прошла через металлодетектор, как ей выдали пропуск и проводили в комнату для допросов. Она обернулась на мгновение и кивнула ему — коротко, сухо, по-деловому. Но он заметил, как дрогнули её пальцы, когда она поправляла воротник.

Дверь закрылась. Герасимов прислонился к стене и приготовился ждать.

Алиса села на стул перед стеклом. С той стороны было пусто — только такой же стул и серый прямоугольник стены с облупившейся краской. Она положила руки на колени и стала ждать.

Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать.

Потом дверь с той стороны отворилась, и вошёл он.

Михаил Валерьевич Строгов изменился. Тюремная роба сидела на нём мешковато, лицо осунулось, виски поседели ещё сильнее. Но глаза — серые, почти бесцветные — остались прежними: цепкими, проницательными, с той самой мерцающей искрой, которую Алиса помнила слишком хорошо. Он шёл неторопливо, словно не в камеру для допросов, а на кафедру для лекции. Сел на стул, аккуратно расправил складки робы и посмотрел на неё сквозь стекло.

— Здравствуйте, Алиса.

Голос его звучал спокойно, почти ласково.

— Здравствуйте, Михаил Валерьевич.

— Вы получили моё письмо. Я рад, что вы приехали. — Он чуть склонил голову набок. — Вы похудели. Плохо спите? Или опять кофе вместо обеда?

— Не стоит заботиться о моём здоровье. Я здесь по делу.

— Разумеется. — Он улыбнулся одними уголками губ. — «По делу». Как будто мы с вами — коллеги по цеху. Но вы ведь знаете: у нас с вами не «дела». У нас — беседы. Долгие, содержательные беседы, которые что-то меняют в нас обоих. Разве не так?

Она не ответила. Он воспринял это как согласие.

— Вы пришли спросить о новом убийце. О том, кто работает по Гоголю. Я прав?

— Вы читаете новости?

— Новости? — он усмехнулся. — Алиса, голубушка, я сижу в камере двадцать три часа в сутки. У меня нет интернета, нет телевизора. Но у меня есть почта. И есть люди, которые мне пишут. Иногда — совершенно незнакомые люди, которые считают меня кем-то вроде гуру. Они рассказывают мне о том, что происходит в мире. И о том, что происходит в Петербурге.

— Значит, вы знаете об убийстве на Литейном.

— Знаю. — Он перестал улыбаться. — Я знаю о нём больше, чем вы можете предположить. И я знаю, кто это сделал.

Алиса подалась вперёд, не в силах скрыть волнения.

— Кто?

— Не так быстро. — Строгов поднял руку, останавливая её. — Я не даю показания. Я не свидетель на допросе. Я — ваш собеседник. А собеседники, как известно, делятся информацией. Но взамен получают что-то не менее ценное.

— Что вы хотите?

— Хочу? — он задумался, глядя куда-то поверх её плеча. — Хочу, чтобы вы рассказали мне о себе. О том, как вы прожили этот год. О чём думали, что читали, с кем говорили. О том, снился ли вам я.

— Снились, — честно ответила она, потому что ложь была бы замечена мгновенно. — Снились.

— И что я делал в ваших снах?

— Стояли у алтаря и читали проповедь. Я не помню слов. Только голос.

Строгов медленно кивнул, словно удовлетворённый ответом.

— Хорошо. Это честно. Я ценю честность. — Он сложил пальцы домиком. — Тогда слушайте. Человек, которого вы ищете, — он не просто подражатель. Он — ученик. Но не мой. Я никогда его не учил. Он сам назначил себя моим последователем. Он читал обо мне в газетах, он присутствовал на суде. Он написал мне три письма — длинные, сумбурные, полные восторженного бреда. Он считает, что продолжает моё дело. Но он ошибается.

— В чём его ошибка?

— Он думает, что литературное убийство — это спектакль. А я всегда считал это богослужением. Он играет с текстом, как актёр-любитель. Он заигрывается. Он оставляет подсказки не потому, что хочет быть пойманным, а потому что не может удержаться от дешёвого позёрства. — Строгов поморщился. — Гоголь! Надо же было выбрать Гоголя. Это же водевиль, а не трагедия.