Матвей Баранов – Тень автора (страница 2)

Но не это заставило Герасимова замереть на пороге.

На груди убитого лежала книга. Небольшой томик в потёртом переплёте, раскрытый примерно посередине. Рядом с ним, прямо на ковре, валялся простой графитовый карандаш. А на стене, над антикварным бюро красного дерева, чернел уже знакомый символ: три вертикальные линии, перечёркнутые одной горизонтальной. Знак Голгофы, перевёрнутый смысл. Подпись Строгова.

Герасимов подошёл ближе, стараясь не наступить на осколки. Присел на корточки рядом с телом и осторожно, через перчатку, приподнял книгу. Гоголь. «Ревизор». Издание 1898 года, достаточно старое и потрепанное. Книга была раскрыта на сцене, где Городничий произносит свою знаменитую реплику. Одна строчка была подчёркнута карандашом — аккуратно, по линейке:

«Чему смеётесь? — Над собою смеётесь!»

— Он её не просто подчеркнул, — раздался голос за спиной.

Герасимов обернулся. В дверях стоял майор Ветров, в неизменном помятом плаще. Он выглядел так, будто его тоже подняли с постели, но в отличие от Герасимова, Ветров успел где-то раздобыть стаканчик с кофе.

— Здорово, Тёма. Давно не виделись.

— Полгода, — Герасимов кивнул. — Что ты сказал?

— Я говорю, он её не просто подчеркнул. Смотри. — Ветров подошёл ближе и указал толстым пальцем на страницу. — Карандаш. Графитовый. Но на странице следов графита нет. Только вдавленная линия.

Герасимов присмотрелся. Действительно: линия была не нарисована, а продавлена. Как будто кто-то приложил линейку и с силой провёл карандашом, не оставляя следа. Или — провёл чем-то твёрдым, просто имитируя подчёркивание.

— Он не хотел пачкать книгу, — медленно произнёс Герасимов. — Коллекционное издание. Убийца знал цену.

— Или не хотел оставлять следов карандаша, по которым можно что-то определить, — добавил Ветров. — Но это ещё не всё. Глянь на знак.

Герасимов подошёл к стене. Три вертикальные линии, одна горизонтальная. На первый взгляд — точная копия символа, который Строгов оставлял на местах своих преступлений. Но, приглядевшись, он заметил разницу. У Строгова линии всегда были ровными, почти чертёжными — он рисовал их с какой-то болезненной аккуратностью. Здесь же горизонтальная линия была чуть длиннее, а вертикальные — слегка наклонены вправо. Почерк другой.

— Это не он, — сказал Герасимов.

— Уверен?

— У Строгова линия горизонта была короче. Он всегда говорил, что перекладина на кресте — самая короткая, потому что человеческое страдание конечно, а божественное — бесконечно. Здесь она длиннее вертикальных. Кто-то другой рисовал.

— Подражатель? — Ветров отхлебнул кофе.

— Или ученик.

Они замолчали. Криминалист, работавший с телом, поднял голову:

— Артём Сергеевич, есть ещё кое-что. Взгляните на осколки.

Герасимов подошёл к витрине. Разбитые статуэтки лежали на полу, но среди них были и целые. Он провёл взглядом по полке: пастушка, балерина, амур с луком… Все целые статуэтки стояли ровно, а разбитые лежали на полу. Но при этом не было ощущения хаоса. Осколки лежали кучками, каждая — под тем местом, где раньше стояла фигурка.

— Кто-то разбил их методично, — сказал Герасимов. — По одной. Снимал с полки и бросал на пол.

— Именно, — подтвердил криминалист. — И, судя по расположению осколков, он делал это уже после убийства. Следов борьбы нет. Хозяин был мёртв, когда начали бить фарфор.

— Зачем?

— Может, искал что-то? — предположил Ветров. — Тайник?

— Нет. Если бы искал тайник, разбил бы всё подряд. А он разбил выборочно. Посмотри: все пастушки целы, все балерины разбиты. Амуры — половина цела, половина нет. Какой-то принцип есть, но я его пока не понимаю.

Герасимов вернулся к телу. Что-то не давало ему покоя. Что-то связанное с книгой. Он снова взял в руки томик «Ревизора» и перевернул несколько страниц назад, к началу сцены. И тогда заметил то, что пропустил в первый раз.

На полях, возле реплики Городничего, тем же вдавленным почерком было выведено одно слово. Всего одно. Но оно заставило Герасимова похолодеть.

«Помнишь?»

— Он обращается к кому-то, — прошептал Герасимов. — Это не просто подпись. Это вопрос.

— К кому? — Ветров заглянул через плечо.

— Пока не знаю. Но он ждёт, что тот, кто это прочитает, поймёт.

Он закрыл книгу и бережно передал её криминалисту.

— Упакуйте. И проверьте на отпечатки. Хотя, уверен, их там не будет.

Остаток утра прошёл в рутине: опрос соседей (никто ничего не видел и не слышал), выемка записей с камер видеонаблюдения (камеры в подъезде не работали — «второй месяц как ремонт»), оформление протокола. Жертву звали Илья Петрович Штерн, шестьдесят два года, антиквар, коллекционер русского фарфора и прижизненных изданий классиков. Жил один, посетителей принимал редко, врагов, по словам соседей, не имел. Обычный петербургский затворник, каких в этом городе тысячи.

Но одна деталь всё же всплыла. В записной книжке Штерна, найденной в ящике бюро, значился телефонный номер. Без подписи, просто девять цифр. Герасимов пробил его по базе. Номер принадлежал Михаилу Валерьевичу Строгову. Вернее, принадлежал полтора года назад, до его ареста. Теперь он был отключён, но сам факт связи между жертвой и человеком, которого Герасимов лично отправил за решётку, заставлял о многом задуматься.

— Может, просто покупал у него антиквариат? — предположил Ветров, когда они сидели в кабинете Герасимова на Фонтанке. За окнами уже рассвело, но серое небо не обещало ничего хорошего. — Строгов до своего… хм… увлечения был священником. У таких людей часто бывают старые книги, иконы.

— Возможно. Но номер записан в книжку не как «Михаил» или «отец Михаил». Просто номер. Без имени. Так записывают тех, с кем не хотят афишировать связь.

— Думаешь, Штерн знал, кто такой Строгов на самом деле?

— Думаю, нам нужно выяснить это. И ещё — мне нужна информация по Лондону. — Герасимов повернулся к компьютеру. — Три месяца назад там были похожие убийства. По Диккенсу.

— Диккенс? — Ветров присвистнул. — Это уже не наша епархия.

— Наша. Потому что, если это тот же человек, он перебрался сюда. И сменил автора.

Ветров ушёл поднимать международные каналы, а Герасимов остался один. Он сел за стол, положил перед собой фотографию знака, книгу (точнее, её копию — оригинал увезли на экспертизу) и записную книжку Штерна. В голове крутилась одна и та же мысль: «Помнишь?». К кому обращается убийца? К нему, к Герасимову? К Строгову? Или к кому-то третьему?

Он вспомнил тот день в церкви Спаса Нерукотворного. Строгов, стоящий на коленях. Его шёпот: «Прости, что я возомнил себя Тобой». Искреннее раскаяние или блестящая игра? Герасимов до сих пор не знал ответа. На суде Строгов вёл себя тихо, признал вину, отказался от последнего слова. Психиатрическая экспертиза признала его вменяемым. Его отправили в колонию особого режима, где он, по отчётам администрации, «соблюдает режим, не конфликтует, читает много». Что он читает? Герасимов запросил список — ему отказали, сославшись на врачебную тайну. Тогда он не стал настаивать. Теперь подумал, что зря.

Он открыл ящик стола и достал тонкую папку. Личное дело Строгова — копия, которую он сделал для себя и хранил, сам не зная зачем. Биография, послужной список, материалы допросов. Из них следовало: Михаил Валерьевич Строгов, 1969 года рождения, уроженец Вологодской области. В 1994 году рукоположен в сан. Служил в разных приходах. В 2012 году лишён сана за «действия, несовместимые с духовным званием» — формулировка туманная, но Герасимов знал подробности: Строгов отказался исповедовать человека, которого считал нераскаянным грешником, и публично обвинил церковное начальство в лицемерии. Потом — скитания, случайные заработки, первое убийство в Лондоне.

Герасимов закрыл папку. Ему нужно было понять, что за человек стоит за новыми убийствами. И лучше всех в этом могла разобраться только она.

Алиса Морозова.

Он не звонил ей почти год. После того декабрьского вечера, когда они попрощались у дверей её квартиры, он несколько раз набирал её номер, но не решался нажать кнопку вызова. Что он мог ей сказать? «Привет, как дела?» — глупо. «Я скучаю» — страшно. «Давай встретимся» — навязчиво. Он не умел говорить о чувствах. Он умел только работать.

Но сейчас работа требовала именно этого.

Он взял телефон. Нашёл в списке контактов её имя — «Алиса М.». Просто инициал, будто она — персонаж книги, а не живой человек. Нажал «вызов».

Гудок. Второй. Третий. Он уже хотел сбросить, когда услышал её голос — немного удивлённый, но не враждебный:

— Артём Сергеевич? Вы?

— Я.

Пауза. Он представил, как она стоит сейчас — скорее всего, на кухне, с чашкой кофе в руке, в том самом смешном халате с кошачьими ушами, который он однажды видел, когда приехал слишком рано. Или, может быть, она уже на кафедре, готовится к лекции, окружённая кипами книг. Он не знал. Он слишком долго не интересовался.

— Что-то случилось? — спросила она, и в её голосе он уловил нотку тревоги. Она сразу всё поняла. Она всегда всё понимала.

— Случилось. Мне нужна ваша помощь.

— Опять?

— Опять.

Тишина. Ему показалось, что прошла вечность, прежде чем она ответила:

— Я жду вас в «Баре Королевы». Через час.

И повесила трубку.

Кафе «Бар Королевы» на Итальянской улице не изменилось. Тот же полуподвальный зал с низкими потолками, те же афиши Серебряного века на стенах, тот же запах старой бумаги и крепкого кофе. Герасимов спустился по ступенькам и сразу увидел её. Она сидела за тем же столиком, что и полтора года назад, когда они только начинали расследование. Перед ней лежала раскрытая книга, но на этот раз — не Достоевский. Что-то другое. Он не разглядел названия.