Матиас Мальзьё – Фарфоровый солдат (страница 22)
– Помнишь Гастона?
– С которым мы в багажнике ехали?
– Да! У него тоже есть санки, будете гонки устраивать. А ты еще Марлен Дитрих впряжешь. Первые в мире санки на воздушно-крылатой тяге! А Мену – первый в мире ездок на аисте! – Эмиль с чувством шлепает меня по спине, так что я чуть не валюсь в снег.
Так жаль, что я вырастаю из Эмилевых баек. Понимаю, что он старается из любви, ценю, но верить в эти россказни уже не могу. Примерно то же самое, что с добрым боженькой тети Луизы. А иногда так хочется поверить, так было бы утешительно!
Машины по дороге проезжают редко – кому охота по снегу! – и медленно. Я спрятался за толстым деревом, Эмиль подстерегает удобный момент. Над головой гомонят птицы.
– Давай!
Я рванулся, поскользнулся на льду, чуть не грохнулся, Эмиль поймал меня и втолкнул в лавку через черный ход. Он улыбается, хвалит меня. Снежинка тает у него на усах.
Я прячусь в кладовку. Тут пахнет пылью и крупой. Я ужасно устал. Физически устал все время прятаться.
Пока рядом была Сильвия, во мне горел какой-то огонек, а теперь я, кажется, вернулся в исходную точку. Я тут уже так давно,
Эмиль обслуживает покупателей. То и дело входит за товарами в кладовку и каждый раз подмигивает мне. Чем больше он старается меня подбодрить, тем тоскливее мне становится. Но я ему, конечно, не показываю, улыбаюсь и все такое.
Слышу голос Розали, она здоровается с Эмилем, будто бы зашла что-то купить. И тут же сам Эмиль заскакивает ко мне.
– Слушай, Мену… Можно тебя спросить? – шепчет он.
– Конечно.
– У меня кончились стихотворения Сильвии. На той неделе последнее подарил. А вчера Розали попросила еще одно. Я всю ночь не спал, пытался сам написать, но у меня не получается, все не то… Как ты думаешь, что мне делать: найти отговорку и подождать, пока что-нибудь сочинится, или… признаться, что я ей врал, но вдруг тогда я ее потеряю?
– Лучше сказать правду.
– Ты уверен?
– Нет. Но у тебя нет выхода.
– Ну, я могу поколдовать с черновиками Сильвии, которые остались на чердаке.
– Скажи ей все точно так же, как говорил мне в первый раз.
– А что я тогда говорил?
– Ты сказал, что любил ее с детства.
– Да она знает.
– Скажи, что раскаиваешься, но просто хотел любой ценой добиться, чтобы и она тебя полюбила, поэтому попросил Сильвию помочь со стихами. Скажи еще, что попытался написать сам, но получилось недостаточно хорошо для нее.
– Даже для тети Луизы недостаточно хорошо.
– А вот этого ей не говори.
– А если она попросит прочитать?
– Ну, как-нибудь отвертись.
– Ты уверен?
– Нет. Но я в любви не разбираюсь.
– Еще как разбираешься! – послышался голос Розали за стенкой.
Эмиль стал бледным как привидение. Я вдруг почувствовал себя так, будто это я его дядя, и даже плечи расправил. За него страшно, а плечи расправились.
Розали вошла к нам. Нагнулась и обняла меня:
– Я с самого начала знала, что стихи пишет Сильвия.
Я не решаюсь взглянуть ни на Эмиля, ни на Розали, даже на крупы неловко смотреть.
– Мне нравилось, что ты так стараешься ради меня. Не важно, что ты их не сам писал. Важно, что чувства в них были твои, ты их переписывал своим почерком, приносил мне их ночью, это ничуть не хуже.
Оба молчат, и это лучшее молчание всех времен и народов. Самое-самое лучшее. Смотреть на них я все еще не решаюсь, но мне передается от Эмиля теплая волна счастья. Никогда еще я так не радовался за другого человека.
В честь моего дня рождения и Нового года весь день слушаем радио. В нескольких километрах от нас идет битва. Как будто слушаешь трансляцию футбольного матча, только счет идет не на голы, а на человеческие жизни.
Никогда еще не видел бабушку такой, как сегодня. Обычно она – само спокойствие, так всегда было с самого моего приезда, а тут вдруг вон что прорвалось. Хорошие новости приводят ее в бешеный восторг.
Эмиль с Розали теперь всегда сидят в обнимку. Любо-дорого смотреть. Вся горестная муть проходит разом. Дядя при малейшей возможности подмигивает мне. Розали делает вид, что этого не замечает, и подмигивает сама.
Глупые суеверия насчет дат, ничего, разумеется, не меняется, но каждый раз чего-то ждешь. Щемящее чувство подступает к горлу – не то радость, не то тоска. Это первый мой день рождения без тебя, и меня осаждают воспоминания. А я еще не готов их переваривать.
Пока что меня больше устраивают те, которые я выдумываю себе сам. Некоторые даже относятся к будущему. Мое сердце стало машиной времени. Я так долго сидел взаперти, в подвале или в твоей спальне, что научился мысленно удирать. И столько писал тебе, что соорудил целый мир, где нахожу тебя живой.
Не бойся, я не спятил, не верю в то, чего нет. Просто такое колдовство ручной работы, похожее на огородничество. Огород – это я. Вода – Эмиль. Удобрением была Сильвия. Я беру аромат твоей постиранной одежды, вернее, воспоминание об аромате, потому что сам-то аромат давно выветрился. Нюхаю флакон, который подарила Сильвия, он еще не совсем выдохся. Прибавляю несколько подлинных воспоминаний, а потом они во мне разрастаются и ветвятся. Я вылепливаю из них нечто новое, новое воспоминание, это и есть путешествие во времени понарошку.
Настоящие воспоминания, даже приятные, нагоняют тоску. А выдуманные греют душу. Пусть это подделка, пусть она растворяется в воздухе, но освежает душу. Я поливаю высохшее сердце, смазываю его механизм.
По радио передают, что немцы контратакуют фосфорными бомбами. Не знаю, что это такое, но вижу, как вытянулась физиономия у Эмиля, так что и спрашивать не хочу.
Однако все чаще идут разговоры о том, что будет после войны, а я не знаю, что об этом думать. И кажется, не хочу расставаться со своим вымышленным миром. Я столько трудился, чтобы он мог соперничать с реальным, что теперь мне не хочется из него вылезать.
Пью гренадин малюсенькими глотками, зато чистый. Вчера мне удалось точнехонько воспроизвести ощущение твоей руки, когда я за нее держусь. То самое тепло, так же плотно твои тонкие пальцы сжимают мои.
Но тут Марлен Дитрих врезалась клювом в окно, и я очнулся.
Обнял свою птицу, долго-долго гладил ее, потом открыл окно и поставил ее на подоконник. Холод щипал уши, ветер чайником завывал где-то на горизонте. Лунный серп висел среди звезд. Верхушки деревьев тонули в сизых облаках.
Марлен Дитрих вспорхнула бесшумно. И полетела в небо, как будто всегда знала дорогу. А я, как дурак, хлопал ей среди ночи в ладоши. Ветер так легко подхватил ее крылья, что мне и самому захотелось полететь вслед за ней. Когда смотришь, кажется, что это очень легко. Так просто и прекрасно. Моя Марлен Дитрих стала сначала Марлен Дитрих игрушечной, потом тенью этой игрушки, а потом раз – и превратилась в воспоминание.
Сердце загрустило, но оно научилось летать. Гнездо аистихи все еще воняло тухлым горохом – смешно…
Эмиль слушает радио, а я через веревочный телефон слушаю то, что он слушает. Он радостно вопит, как папа, когда слушает футбол. Немецкая контратака провалилась. Освободили много окрестных деревень. Эмиль обнимает бабушку, и даже тете Луизе достается немножечко его медвежьих ласк. Мне хочется танцевать. И я танцую. Жалко, конечно, что нет Марлен Дитрих. Только пустое гнездо осталось. Но ведь она наверняка и так уже танцует, аистов война не касается. Надо было отпустить ее гораздо раньше.
Танцую и верю. Так сильно верю, что начинаю понимать тетю Луизу. Мне надо верить. Надо жить дальше. Я стрела, выпущенная из лука, к которому давно не прикасался. А теперь вот. Лечу обратно. Возвращаюсь в себя.
Приезжай за мной, папа! Все устроится. Мы не вернемся в Монпелье, будем кататься на коньках по замерзшему озеру. Пожалуйста, папа, скорее! Будем жить. Давай жить дальше!
Я сидел и писал тебе в твоей комнате, и вдруг вошла бабушка. Обычно за мной приходит Эмиль. Раз пришла бабушка, значит, что-то случилось. Что я такого мог сделать? Вроде ничем не провинился, если не считать того, что расписывал тебе в тетрадке, что с нами будет потом. Может, я опять написал что-нибудь вслух и обидел тетю Луизу? Бабушка позвала меня вниз.
Все собрались на кухне, разодетые по-воскресному. Сегодня и правда воскресенье, но я никогда не видел, чтобы они так наряжались. Эмиль открыл дверь и сказал, чтобы я вышел. Его ржавый велик разукрашен ленточками.