Матиас Мальзьё – Фарфоровый солдат (страница 23)
– Теперь он твой. Мало того, теперь ты можешь ездить на нем, куда захочешь. Мы больше не в оккупированной зоне. Мы свободны.
Не может быть, это сон. Я так долго об этом мечтал, что теперь не могу поверить. Это так же невероятно, как если бы ты вечером пришла пожелать мне спокойной ночи. Нагнулась бы надо мной в ночной рубашке, пахнущей духами Сильвии, и поцеловала в лоб.
Так долго я слышал одно: “Война! Опасно! Немцы! Осторожно!” И хотя в последние месяцы из радио просачивалась надежда, я не могу освоиться с этой радостной новостью.
Эмиль так стиснул меня в объятиях, что больно дышать. У бабушки на глазах слезы, а тетя Луиза улыбается, прямо как невеста на свадьбе. От всего этого на меня повеяло какой-то мятной свежестью. Защипало в глазах. И хлынула лавина радостных вопросов.
Я никак не решусь сесть на Эмилев велик. Эмиль подкалывает меня, напоминает, что ночью под бомбами это у меня отлично получалось. Но теперь, когда велик мой, мне что-то мешает.
Погода все теплее. Еще не настоящая весна, но зима уже дает трещины. Упоительный запах свежескошенной травы.
– Я одолжу велосипед тебе, и мы покатаемся вместе, ладно, Эмиль?
– Ладно. Но чуть позже. Я обещал Луизе сходить с ней на мессу.
Он смотрит мне в глаза, затягивается из трубки и гасит ее. Потом кладет руку на плечо тети Луизы, оба улыбаются и застывают, как на фотографии. Эту картинку я запомню навсегда.
– А ты пока катайся сам. Давай!
– Ты правда идешь в церковь?
– Нет, только провожу ее.
Мы дружно смеемся. И этот смех звучит совсем иначе, чем еще вчера, когда мы были в оккупированной зоне. Сегодня мы перепрыгнули в другой мир.
Седлаю велик со странным чувством – мне неловко, настолько я отвык от воли. Еду сначала потихоньку, как будто пробую слишком роскошное блюдо, которое мне не по карману и не по чину. Лязг цепи напоминает о моей злополучной вылазке. Вот только снег давно растаял и плаща на мне нет. В тени еще чувствуется зимний холодок, но стоит выглянуть солнцу, как ветерок обдает теплой лаской. Я разгоняюсь и, привстав на педалях, мчусь свободным ходом. А потом снова налегаю на педали, пригибаясь к рулю на поворотах.
Мне так здорово на Эмилевом велике, что я почти превращаюсь в Эмиля. Отпускаю руль и все такое. Сколько же я мечтал вот так вот съехать с длинной горки перед фермой!
Солнце бьет мне в глаза, я мог бы крутить и крутить педали, ехать и ехать вперед до самого Монпелье, пока не кончится это длиннющее
У меня онемели икры, и это вернуло меня к реальности. Монпелье испарилось, снова прорезалась Лотарингия с ее высокими травами. Назад на ферму придется взбираться по склону вверх. Спешу домой, хотя никто меня не гонит. Но я еще не освоился на свободе.
Подъем крутой, я налегаю на педали, привстав с седла. Ноют икры, за долгие месяцы отвыкшие от нагрузки. Какое счастье, когда ноют икры! Ни о чем не думаешь, дышишь вовсю, а вокруг только ветер да белый день. Хвойный запах и солнце в глаза.
Совсем запыхавшись, добрался до плато Лежере. Прямо передо мной проезжают три огромных американских танка. Люди встречают их восторженными криками, аплодируют, поют. Все они, с их бурной радостью, меня пугают – я слишком свыкся со своей тетрадкой, птицей и призраками. Вокруг полно детей, моих ровесников. Подумать только, что все это время, все длинное
Заговорить с кем-нибудь у меня не хватает духу. Я просто смотрю. Происходит все то, о чем мечтали люди, месяцами сидевшие в подвалах. Песни, смех. Такой яркий взрыв жизни, что кажется, тьма никогда больше не сгустится. Расцвели разом все весенние цветы. И летние женские платья. В траве, в канавах – всюду сплошным ковром маргаритки и первоцветы.
Среди цветов уснул с открытым ртом, сложив на груди руки, солдат. Еще двое лежат в канаве на другой стороне. На одном немецкая форма, на двух других – французская. На одежде местами красные пятна.
Я думаю о папе. Опять становится темно. Долгое время я не решался подумать о нем. Все мои мысли занимала ты и Марлен Дитрих с ее горохом. Не знать, что происходит с ним, было вполне нормально, но теперь – нет, совсем не нормально.
Теперь я снова могу его ждать.
И снова – лавина вопросов.
Моя тетрадка кончается. Поэтому я стал писать мельче. Хочу начать новую не раньше, чем за мной приедет папа, если, конечно, он когда-нибудь приедет. Пока же попробую добраться до шкатулки.
За завтраком я с невинным видом спросил:
– Я помню, мама говорила, что ее отец посадил дуб в тот день, когда она родилась, можешь мне показать его, дядя?
Эмиль улыбнулся и дружески огрел меня по спине. Я закашлялся. А он шепнул:
– Вижу, некоторые желают получить свою шкатулку.
Я молча кивнул, не глядя ему в глаза.
– И ты уверен, что хочешь откопать прошлое?
На этот раз я посмотрел ему в лицо и ясно выговорил “да”.
Эмиль взъерошил мне волосы. Я это ненавижу. Но от Эмиля терплю. Он улыбнулся своей особой, грустной улыбочкой:
– Ладно. Я тебе покажу.
– Когда?
– Сегодня вечером, но только никому ни слова. Идет?
– Господи боже мой! – вмешалась бабушка. – Сколько раз говорить: шептаться за столом неприлично!
Тетя Луиза, услышав про Бога, встрепенулась, но тут же потеряла интерес.
– Я говорил Мену, что хоть мы побеждаем, но все-таки война еще не кончилась. Счет четыре – два в нашу пользу, но сейчас у нас тайм-аут, – сказал Эмиль, посматривая на меня краем глаза. – Надо быть начеку.
Дожидаясь вечера, гуляю по лесу и вообще где вздумается. Делаю все, что было строго-настрого запрещено. Захожу в лавку, катаюсь на велике вниз по склону без рук и здороваюсь с каждым встречным по несколько раз, так мне приятно говорить всем “здравствуйте!”. Вчера я задел ежика и пропорол шину на переднем колесе. Он маленький, похожий на мышку с колючками. Я с ним заговорил, и он мне что-то пропищал и профыркал. Я сел под деревом рядом с ним. Попробовал погладить его мордочку, но он сжался в сердитый клубок и ощетинился иголками. Велик бессильно лежал на земле, а ежик был в отличной форме, но продолжал держать оборону. Такой молодец! Я решил взять его с собой. Под дубом у него было гнездо из сухих листьев и травы, я положил все это хозяйство в корзинку на переднем крыле. Ежик все возмущался, и мне это ужасно нравилось. Я назвал его Жан Габен.
На обочине дороги, ведущей на Лежере, немецкие солдаты с топорами делают глубокие зарубки на стволах и протягивают по ним красную ленту. Снизу вверх, захватывая с полсотни растущих вдоль дороги мощных дубов.
Эмиль говорит, что в зарубки кладут взрывчатку и готовятся поджечь красный фитиль, чтобы деревья повалились на дорогу и перегородили путь нашим. А среди “наших” может быть мой папа. Не наверняка, но может. О папе думают все, но вслух никто не заговаривает. Эмиль даже перестал предлагать меня усыновить.
Однако зажигательная система не сработала, и американские танки преспокойно ползут по склону. Немцы в панике убегают. Изумительное зрелище!
И я смотрю это представление из первых рядов. Не из подвала, не с чердака и даже не из окна. Пускаю Эмилев велик в свободный ход и поднимаю руки, как будто выиграл этап “Тур де Франс”.
Валяюсь на твоей кровати и жду, поглаживая кончиками пальцев мордочку Жана Габена. Колючая шевелюра меньше похожа на волосы Сильвии, чем перышки Марлен Дитрих, но все же помогает сдерживать лавину вопросов. Я притащил ежу улитку, и он развернулся. Смотрю, как он таращит глазенки, не понимая, что творится, и это придает мне бодрости.
Стук в дверь – это Эмиль. Он раскуривает трубку, рычит, делая вид, будто заводит мотоцикл, и я запрыгиваю на багажник велосипеда. Мы оба играем, как будто все еще остерегаемся, хотя никакой опасности больше нет. И оба знаем, что, возможно, скоро расстанемся, хоть я и обещал приезжать на каникулы. И тогда мы поиграем в войну, будем прятаться в подвале. А если и Сильвия вернется на чердак, будет совсем здорово.