Матиас Мальзьё – Фарфоровый солдат (страница 24)
Вчера Эмиль привел кузена Гастона, того самого, с которым я познакомился, когда вылез из телеги с сеном. Вот это сюрприз! Мы с ним катались на великах и рассказывали друг другу, что с нами было в войну, а Эмиль называл нас ветеранами. То был наш первый разговор после автомобильного багажника. В память о первой встрече мы похрипели, изображая мотор. У меня в голове все перепуталось. Мне одновременно казалось, что Гастон явился из другого мира и что мы виделись неделю назад. “Время в подвале и ускоряется, и замедляется”, – как-то сказал Эмиль. Это одна из первых фраз, которые я записал в тетрадку.
Но сегодня мы держим курс на твой любимый дуб в лесу. Хвойные иголки хрустят у нас под ногами, филин кричит так близко, будто сидит у кого-то из нас на плече. Я впиваю каждую секунду этой прогулки. И вспоминаю, как был тут несколько месяцев тому назад… промокшие ноги, рев самолетов над головой.
Эмиль останавливается и показывает мне совсем небольшой дубок. Я узнаю его – это тут мы разговаривали на обратном пути от Розали. Эмиль становится на колени и расчищает ладонью землю. Под листьями появляется крышка шкатулки.
– Твой ход!
Я хватаю шкатулку. Помнится, раньше она была гораздо тяжелее. Трясу ее, как непонятный подарок. Все это похоже на Рождество в лесу или на ночные поиски пасхальных яиц, только я ищу что-то квадратное.
Эмиль протягивает мне ключик. Вставляю его в скважину и бережно открываю шкатулку. Тот же чердак в миниатюре: письма, несколько книг, исписанные листки бумаги с помарками, рисунки. Почерк твой и ее.
– Раньше там внутри что-то стучало, и шкатулка была намного тяжелее.
– Потому что там лежала пишущая машинка твоей мамы, – сказал Эмиль. – Подарок Сильвии от твоего папы. Он хотел, чтобы она и дальше могла сочинять и печатать свои стихи.
Эмиль берет шкатулку и прижимает ее своими здоровенными лапищами к груди. Глаза у него блестят почти так же, как когда он говорит о Розали.
– Посмотри-ка! – Он что-то сдвигает на дне, и открывается потайной ящичек. – Открывай.
Сердце у меня колотится так громко, что заглушает мысли. Никак не соображу, что надо сделать. Все кажется ужасно сложным. Наконец справляюсь с ящиком и нахожу в нем свой желто-синий кораблик!
– Нос, киль, борта! – Я гордо тычу в каждую часть суденышка.
– Теперь открой сам кораблик, в трюм загляни!
Откидываю верх кораблика – внутри стопка мелких морских карт и… судостроительные чертежи.
– Твои родители собирались переделать старый рыбацкий катер в баржу, чтобы прятать там подпольщиков.
В голове у меня всплывает множество эпизодов из последних месяцев: день, когда папа подарил мне кораблик, шкатулка в телеге с сеном, бомбежный вор, чердак. Вот они, ответы на лавину вопросов, у меня в руках.
– Элиза взяла за образец твою игрушку. Она надеялась, что ты когда-нибудь увидишь это судно в натуральную величину.
– И что же?
– Да, оно существует. И Сильвия сейчас, должно быть, там. Там теперь настоящая подпольная штаб-квартира. А еще в шкатулке были поддельные документы. Это главное, почему ее надо было прятать от немцев.
– А от меня? От меня-то почему ее спрятали, как только я приехал?
– Бабушка подумала, что переписку мамы с Сильвией тебе лучше прочитать после войны. Потому что от этих писем тебе стало бы еще тяжелее. И правда, одно письмо Элизы нас просто потрясло. Но все это принадлежит тебе. Я не должен был отдавать тебе шкатулку, пока не кончится война, но, по-моему, тебе уже хватит ждать.
С минуту мы сидим, глядя на звезды, и слушаем, как ветер надрывается, раскачивая ветки. Похоже на шум южного моря в ветреные дни, когда грохот волн слышен издалека.
Наконец Эмиль медленно встает. Я беру шкатулку под мышку, и мы возвращаемся домой. Всю дорогу молчим, хотя криком кричим про себя.
Эмиль провожает меня до спальни и тихонько шепчет:
– Неспокойной ночки!
Кладу в шкатулку Жана Габена – крохотный клубочек. Потом тихонько снимаю ботинки… непонятно, почему тихонько. Непонятно, зачем вообще их снимать, чтобы подняться на чердак.
Сажусь за стол с пишущей машинкой. Жана Габена выкладываю на пол. Он меленько топает по комнате, и от этого мерного топ-топ немного унимается сердце. Достаю из шкатулки тетрадь. На обложке твоей рукой написано: “Сильвия для Элизы для Эжена”. Впиваю каждое слово. Смакую каждый слог, любуюсь запятыми и даже пробелами. Прикоснуться к бумаге – все равно что к одежде твоего призрака. В этой тетради бьется твое сердце. И пусть писала не ты, а она, мне кажется, что ты.
Мало-помалу втягиваюсь и читаю так, как будто это переписка двух героинь романа. Тут рассказано все: как вы пулялись яйцами, про тайные встречи на чердаке, про духи… и про письма, которые она сочиняла для тебя, чтобы ты соблазняла папу, и уж потом ты сама его соблазняла, как Эмиль Розали, потому что “любовь надо возделывать, как огород. И лучшее удобрение – это стихи”. Интересно, а папа знал? Или так никогда и не узнал? Можно его спросить, но вряд ли я когда-нибудь решусь.
Под пером Сильвии ты живая. Это какое-то волшебное безумие. Будто бы ей удалось сохранить и удержать в себе частицу тебя. Так что ты не совсем умерла.
Другие письма еще лежат в конвертах, я не решаюсь их открыть. Ты не успела их переписать, они пришли незадолго до 3 июня 1944 года. Жан Габен сучит коготками по полу. Ладно, я распечатываю письма.
Тот же почерк, очень похожий на твой, но эти письма не относятся к вашей поэтической махинации. Сильвия обращается в них прямо к тебе.
Спрашивает про меня, говорит, как бы хотела на меня взглянуть после войны. Несмотря на войну, в письмах много забавного, и я смеюсь в голос – на чердаке, один, не считая ежика Жана Габена. Между тем почти рассвело. В глазах резь, но спать ничуть не хочется. Надо как-то освоиться с этим свалившимся на меня счастьем. Мне хочется то смеяться, то плакать, то плакать и смеяться разом. Ливень с безоблачного неба.
Остался один конверт с надписью “Мену” мелкими печатными буквами. Почерк тот же, что на нашей картонной коробке с новогодними гирляндами.
Закукарекал чокнутый петух – значит, вот-вот настанет утро. Петух все голосит, а Жан Габен нелепо тычется во все углы.
Открываю конверт. Знакомая бумага для писем. Знакомый почерк – твой.
3
У меня дрожат руки, бумага шуршит еще громче, чем еж. Нет, я не плачу. Со мной все нормально. Вот только сердце колошматит так, что, чего доброго, переломает ребра.
– К стоооолуууу!
Кажется, с тех пор, как наш край освободили, голос у бабушки стал еще пронзительнее.
Спускаюсь вприпрыжку, стараясь по мере сил выглядеть беззаботным воробушком. И не в том дело, что я огорчен, просто и сердце и голова у меня переполнены. Контакты между ними дымятся. Чтобы вернулась ясность, мне необходимо хоть ненадолго перестать думать.
Завтрак как завтрак, как все завтраки до того, как открылась шкатулка. Все в хорошем настроении, радио не выключается, теперь на него нет запрета. Можно хоть со двора его слушать, через открытое окно.
Дождавшись, пока все уйдут из-за стола, сую в карман Жана Габена и бегу туда, где растут деревья. Мне необходимо бежать – долго-долго. Вот я и бегу долго-долго. И с непривычки быстро выдыхаюсь. Так что перехожу на шаг и долго-долго иду. Захожу вглубь светлячкового леса. В такую глубь, что чуть не забываю вернуться к обеду.
Я много езжу на велосипеде. Загружаю в карман Жана Габена, и мы с ним катаемся.
– Когда двигаешься, легче разобраться со своими чувствами, – сказал Эмиль.
Поэтому я бегаю, хожу, кручу педали, взбираюсь на деревья и даже играю в футбол во взрыхленной воронке от бомбы. Пускаю свой кораблик в лужах и мечтаю когда-нибудь поплавать на его копии в натуральную величину. От одной этой мысли у меня прибывает энергии.
В курятнике для разрядки даю волю фантазии и придумываю всякие смешные приколы. Например, чтобы куры несли шоколадные яйца. И мы бы праздновали Пасху каждый день.
– Пасха – католический праздник! – произносит у меня за спиной тетя Луиза. – Вот видишь, в Библии каждый что-нибудь да найдет на свой вкус.
Когда же я отделаюсь от привычки думать вслух, которой обзавелся, пока сидел один и разговаривал с тобой!
– А яичница из яиц такой курицы была бы похожа на шоколадное желе.