Матиас Мальзьё – Фарфоровый солдат (страница 21)
– Сиди тут и не двигайся с места, пока я за тобой не приду!
Киваю и сажусь на стул Сильвии, перед пишущей машинкой. На стенке приколоты кнопками клочки бумаги. Недописанные стихи, рисунки кораблей, что-то еще зачеркнутое. Я не читаю их, только трогаю кончиком пальца. На столе много сложенных из бумаги фигурок-гадалок. Не удержавшись, беру одну. На одном уголке нарисовано сердечко, на другом звездочка, на третьем луна, а на четвертом большими буквами написано “Эмиль”.
Снова складываю уголки и кладу квадратик на место. Заставляю себя не разворачивать. Досчитаю до ста. Если на сотый счет никто не придет, разверну.
Раз, два, три… Считаю медленно, но секунды несутся. Двадцать четыре, двадцать пять, двадцать шесть… На лестнице ни звука. Пятьдесят семь, пятьдесят восемь… Нет, больше не могу. Разворачиваю листок. Как обертку подарка. Но подарок не для меня.
На лестнице шаги. До конца развернуть не успею. Читаю прямо так, глаза скользят по строчкам.
Разглаживаю листок ладонью и кладу на видное место, прямо на пишущую машинку.
– Ушли! – с порога говорит Эмиль.
Лавина вопросов готова сорваться у меня с языка, но я не решаюсь обрушить их на него. Лучше пойти окольными путями. Мне необходимо узнать правду, но я слишком люблю Эмиля, чтобы подстраивать ему ловушки. Хватит того, что я прочитал адресованное ему письмо!
– Мне кажется, я становлюсь таким же, как тетя Луиза. Пишу маме, а ее нет в живых, разговариваю с аистом, выучил наизусть письмо Сильвии.
Эмиль берет мою руку и с умным видом щупает пульс. Валяет дурака, хочет разрядить тягостную обстановку шуткой, я это понимаю, но трюк все равно действует.
– Могу вас успокоить, молодой человек, вы не рискуете заразиться догматическим луизитом. У вас стойкий иммунитет против католико-вируса. Иное дело Сильвия. Она причина вашего сердечного недуга. Это пройдет. Или нет. Так или иначе, это приятная болезнь.
Рот у меня сам расплывается до ушей. Эмиль зеркально улыбается в ответ, потом вдруг подхватывает меня своими ручищами, прижимает к себе и долго не отпускает. Обычно, если он меня так сгребает, то тащит в подвал, как мешок картошки, а сейчас совсем иначе. Это самая настоящая ласка. Такое у нас не заведено. Мы любим друг друга не меньше, чем в других семьях, но телячьи нежности и обнимашки – не наши замашки.
Ручищи Эмиля – отличная люлька. Я чуточку всплакнул. Одну-две слезинки пустил, не больше. Мокрое пятнышко на его свитере у самого плеча. Высохнет быстро – он ничего не заметит.
Падает снег, и вата сугробов приглушает взрывы. Снегу нет дела до воя войны. Он убеляет все подряд, зону свободную и оккупированную, демаркационную линию посередине, ему все едино.
За окном словно огромный торт с белым кремом. Я страшно люблю снег. Само это мягкое слово, и кружево снежинок, и круговерть нежных хлопьев, запущенную чьей-то невидимой рукой на небе.
Помню, как я первый раз увидел снег в Монпелье. Ты показала мне, как он летит на море. И я спросил, бывают ли снежные волны. Ты потом долго улыбалась. А я воображал, как по пушистому снежному морю совсем бесшумно плывет корабль. Вот бы жить на таком корабле всей семьей!
Бабушка как-то раз сказала мне, что Битш, городок и окрестности, прозвали Малой Сибирью. Смотрю в окно и представляю себе, что я в какой-нибудь глухой сибирской деревушке.
Марлен Дитрих стала взрослой птицей, в ней почти метр роста. Иногда она очень тоскует по небу, хотя никогда его не видала. Порхает по комнате, натыкается то на потолок, то на окно. Тогда я беру ее на руки и перебираю ей перышки, а сам думаю о Сильвии. Успокаиваюсь от этого только я.
На днях бабушка придет открыть окно, чтобы проветрить комнату, и Марлен Дитрих улетит навсегда. Будет себе вонять под облаками и не вспомнит папочку, который кормил ее тухлым горохом.
Все семейство встречает Рождество в подвале. Пригласили и Розали. Все так, как будто меня приучают к тому, что, если папа не вернется, я останусь жить тут. Пахнет корицей, это напоминает мне прошлое Рождество. Не хватает только хвороста с сахарной пудрой, а то я бы и правда подумал, что время пошло вспять.
Тетя Луиза украсила гирляндами кротовьи холмики, а мне подарила свою Библию, несмотря на то, что все остальные Библии в округе сожгли немцы. Я тронут, но мне ужасно неловко. Для нее это драгоценная книга, а для меня она как телефонный справочник страны, в которой я никого не знаю.
Дядя Эмиль привязал ленточку к своему велику.
– Это подарок на будущее. Сможешь на нем ездить, когда нас освободят. А пока я буду иногда его у тебя брать напрокат.
Розали подарила мне бутылку гренадина. Эмиль шепнул, что это последняя из ее запаса. Он хочет, чтобы я полюбил Розали – что ж, из любви к нему я готов. Еще она принесла с собой шнапс, который пахнет сливой.
– Дед Мороз в подвал добраться не может, понимаешь?
Это бабушка входит с раскрашенными под елочные шарики яичными скорлупками.
Она воткнула в кротовую кучу ветку сосны, и мы все давай украшать ее кто во что горазд.
Знаешь, мама, я давно не верю в дядьку, наряженного в красный банный халат, который ухитряется за одну ночь закинуть подарки в миллиард каминов, но вижу, как бабушка старается сохранить хоть крупицы этой сказки, поэтому притворяюсь, что верю. И у меня отлично получается делать так, чтобы все поверили, что я верю, потому что я уже в прошлое Рождество натренировался на тебе и папе. Сработало, по-моему, неплохо.
Эмиль отпускает шуточки насчет того, что можно слопать Марлен Дитрих вместо рождественской индейки. И все так здорово разыгрывают веселье, что, может быть, и правда веселятся.
Дядя Эмиль предложил сыграть в футбол сосновой шишкой вместо мячика. В подвале особенно не разбежишься, но мы условились, что расстояние между кротовьими кучами – это ворота, и стали забивать голы по очереди.
Еще я получил три шоколадки. Хотел разделить их на всех, но все отказались. Стараюсь совсем не думать ни о прошлом, ни о будущем годе. Откусываю по кусочку от каждой шоколадки и изо всех сил смакую их сладость.
Эмиль, улучив минутку, когда тетя Луиза с бабушкой о чем-то увлеченно говорили, успел шепнуть мне:
– Завтра фрицы получат хорошенький подарок к Рождеству.
– Какой? – тоже шепотом спросил я.
– Я опять вывесил на въезде в деревню французский флаг вместо немецкого.
Он тайком приоткрыл свою сумку, показал край алого полотнища, на котором угадывалась свастика, и тут же закрыл. Взгляд у него такой же вороватый, как у одного моего помпиньянского приятеля, который таскал с прилавка конфеты. В глазах сиял шальной огонек – вот лучший мой подарок в это странное Рождество.
Сегодня утром, когда я кормил Марлен Дитрих, опять явились немцы. Я их увидел из своего окна. В подвал уже не успеть, поэтому я забился в шкаф, очутился в компании твоих старых платьев. Сидел там и изо всех сил гнал от себя мысль, что это пришли за мной. Разговаривал с тобой так же, как вот пишу тебе. Как будто ты со мной в этом шкафу. Заговорил о твоем фирменном пюре, и в животе заурчало, да как! Деревянный шкаф – отличный резонатор.
Наконец, через довольно долгий
– Вылезай, Мену! – сказал Эмиль. – Они с бабушкой в курятнике. Кажется, думают, что мы укрываем кур еврейской национальности.
Это была попытка пошутить, я попытался засмеяться в ответ, но на душе тяжело. Я чувствую себя курицей еврейской национальности. Но на самом-то деле я обыкновенный мальчик, которому больше всего на свете хочется играть в кораблики.
Мы пробираемся в амбар и выходим точно так же, как я выходил, когда отправился искать шкатулку в лесу. Снег скрипит под ногами, холодный ветер бьет в лицо, самое время для санок. Всего-то и нужно взобраться на плато Лежере и скатиться вниз. Мчаться на санках, смотреть вперед и ни о чем другом не думать.
– Вот приедешь в следующем году на зимние каникулы – сколочу тебе деревянные санки, – шепчет Эмиль.
Так-так, мне будут заговаривать зубы. Морочить голову милыми пустяками, чтобы отвлечь от того, что происходит. Ты тоже так делала, когда вела меня к зубному врачу, кузина – когда везла в телеге, бабушка делает то же самое, когда притворяется веселой и радостной, и даже тетя Луиза иногда туда же.