Мата Сури – Подлинный Джйотиш. Тайные знания Брихат Джатаки (страница 2)

И сам метод Варахамихиры на этом построен. В главе о вопросе он велит считать вместе с положением светил принесённую еду, облик пришедшего, звуки этой минуты и то, как человек держит тело. Астролог у него смотрит на живого человека и читает его наравне с небом. Разделения на счёт и на восприятие в VI веке не было. Оно появилось позже и в другой части света, и мы его унаследовали: одни считают и не смотрят, другие смотрят и не считают. В школе «Подлинный Джйотиш» делают и то и другое, и в том порядке, в каком это стоит у Варахамихиры: стих о свете приведён внутри разбора о счёте. Сперва посчитай. Потом слушай.

3. СВЕТ, ЛИНЗА И ЖИЗНЬ

То, что я скажу в этой главе, в Брихат Джатаке не написано. Это моё понимание того, как устроена связь между тем светом, о котором шла речь, и жизнью, которую человек живёт. Я даю его здесь потому, что без него непонятно, что карта показывает и чего она показать не может.

Свет ничего не выбирает. Он не назначает человеку судьбу, не посылает ему события, не решает, что он будет переживать. Свет – это само присутствие, то, что в человеке есть и знает. У него нет формы, и поэтому сам по себе он не даёт жизни никакого рисунка. Рисунок появляется, когда свет проходит через линзу. Линза – это восприятие, и сложено оно из трёх слоёв: тела, чувств и ума. Деление это не моё. Во второй главе Брихат Джатаки Солнце названо «атмой», тем, что в человеке сознаёт, Луна – умом, «манасом», а восходящий знак в первой главе зовётся телом, «тану». Свет, ум и тело названы Варахамихирой по отдельности, и я только раскладываю их по порядку, в каком свет через них проходит. Тело даёт фон: чувствительность, напряжение, быстроту отклика. Чувства дают первые фильтры, сложившиеся раньше, чем человек начал думать: «я один – значит, опасно», «меня замечают, только когда я полезен». Ум переводит повторённое в правило и дальше действует по правилу, не спрашивая. Свет проходит через эти три слоя, преломляется, и на выходе получается то, что мы зовём жизнью: мысли, отклики, роли, повторяющиеся события. Свет один и тот же у всех. Линзы разные. Поэтому и жизни разные.

Теперь главное для этой книги. Карта рождения показывает линзу. Не свет: свет у всех один, и в карте его нет. И не саму жизнь: жизнь есть то, что вышло из линзы, и в карте её нет тоже. Карта показывает, как устроено преломление: куда у этого человека течёт внимание, где оно застревает, где живёт напряжение, какие правила ум выучил раньше, чем человек родился. Восходящий знак – тело и направленность восприятия, то, через что человек смотрит на всё; поэтому Варахамихира и зовёт его телом. Луна – ум и первый отклик чувств, то, как человек встречает всё раньше мысли; поэтому она у него «манас», и поэтому во второй книге сказано, что карта от Луны читает то, чем человек живёт в круге. Дома – области, где линза преломляет сильнее или слабее. Поры – время, когда одна часть линзы выходит вперёд. Кто понял это, перестаёт спрашивать у карты «что со мной будет» и начинает спрашивать «через что я смотрю». Второй вопрос лучше первого, потому что на него карта отвечает, и потому что ответ на него меняет жизнь.

Линза не выбрана человеком. Она задана до рождения: тело от родителей, чувства от первых лет, правила от рода и от времени, в которое человек пришёл. Так в школе «Подлинный Джйотиш» и зовётся накопленное, и слово это из первой главы Брихат Джатаки: наука раскрывает плод дел, совершённых в прежнем существовании. Линза и есть тот плод, который человек принёс с собой. Тут я скажу и о роде, потому что в этой книге ему отдана целая часть. То, что ходит под именем родовой кармы, есть в этом устройстве унаследованная настройка линзы. Поколения жили в нужде – и в теле стоит правило «расслабляться нельзя», переданное без слов, через то, как держали спину и как ели. Оно передаётся так же, как цвет глаз, и читается в карте так же. Виновника тут нет. Есть настройка, которую можно увидеть, и увиденная настройка перестаёт быть слепой.

Отсюда и то, что я называю свободой. Свобода в этом устройстве лежит в другом месте, чем перемена событий. События есть выход, и на выходе уже поздно. Свобода лежит в том, чтобы увидеть линзу. Человек, который знает, что смотрит через фильтр, уже смотрит не только через него: в ту минуту, когда он видит своё правило, он перестаёт быть этим правилом целиком, и у него появляется зазор для другого действия. Чем уже линза, тем меньше у человека жизни: всё, что в неё не входит, для него не существует. Чем больше в нём заведённых ходов, тем жёстче рисунок: жизнь идёт по кругу, и круг не замечается. Чем яснее человек видит, как он смотрит, тем больше ему становится доступно. Всё это делается не усилием и не отменой карты. Это делается тем, что человек рассматривает свою линзу, а карта показывает ему, куда смотреть.

И связь с тем, о чём была прошлая глава. Свет знает три времени, и он в каждом. Проходит он через линзу, и чем чище линза, тем меньше она искажает. Чистый ум, о котором говорит Варахамихира, есть чистая линза: без страха, который затемняет, и без желания, которое красит. И три силы ума, которые Бхаттотпала называет стихом – память о прошедшем, схватывание настоящего, различение благого и неблагого, – это три работы одной и той же линзы, и чем она чище, тем вернее все три. Работа над восприятием и работа над видением – одна работа. Тот, кто разобрал свою линзу, лучше видит и чужую, потому что знает, что ищет. Поэтому я и не отделяю духовной работы от разбора карты. Разбор показывает линзу. Работа её очищает. Свет проходит сам.

4. КАК ЧИТАЕТСЯ СВЕТОМ

Во второй книге я сказала, из чего складывается чистый ум: без страха, без желания, с доверием. Здесь я скажу о том, как это работает в самом чтении, потому что это книга о том, что скрыто за картой, и обойти этот вопрос в ней нельзя.

Сперва счёт. Весь, до конца, по порядку: восходящий знак и Луна, дома через управителей, проверки, кто на кого смотрит, поры. Счёт делает две вещи разом. Он даёт устройство, и он очищает ум, потому что, пока считаешь, некогда бояться и некогда хотеть. Человек, который садится читать карту без счёта, надеясь на чутьё, читает свой страх и своё желание и называет это видением. Такое чтение всегда звучит красиво, и в этом его опасность.

Потом тишина. Короткая. Я смотрю на карту целиком, уже посчитанную, и перестаю думать. Это не усилие. Усилие тут мешает, как мешает усилие вспомнить забытое слово: оно приходит, когда перестаёшь его звать. Что приходит в этой тишине, я опишу так, как это бывает, потому что спрашивают об этом постоянно. Иногда это слово. Одно, и оно называет то, что в карте главное, и потом весь разбор оказывается разворотом этого слова. Иногда это картина: человек в определённом положении, в определённом месте, и по картине видно, где у него тяжело. Иногда это знание без слова и без картины, когда просто становится ясно, о чём с этим человеком говорить и о чём с ним говорить нельзя. А иногда не приходит ничего, и тогда остаётся счёт, и счёт честен сам по себе.

Потом проверка. Всё, что пришло в тишине, я кладу рядом со счётом. Сходится – говорю. Не сходится – молчу. Свет не спорит со счётом. Он говорит то, до чего счёт не дотягивается, и никогда против него. Если в тишине пришло, что человеку надо уходить с работы, а по карте пора у него благая и дом дела крепок, я это пришедшее не произношу, потому что оно не прошло проверку. Откуда оно пришло, я не знаю: может быть, из моей усталости, может быть, из того, что человек сказал у двери. Проверка нужна затем, чтобы не выдать своё за пришедшее свыше. Тот, кто прикрывает светом свою догадку, делает худшее, что можно сделать с этой наукой: он делает её непроверяемой.

Потом слово. В нём сказанное светом и сказанное счётом уже не разделить, и разделять не надо. Человек получает разбор, в котором есть устройство и есть то, что делает устройство живым. Разница между этими двумя чтениями известна всякому, кто читал карты годами. Бывают разборы, где всё сошлось по правилам и человек ушёл с ответом. И бывают разборы, где в какую-то минуту становится видно, и человек уходит с чем-то большим, чем ответ. Второе по заказу не делается. Оно приходит, когда ум чист и не мешает.

Чему это учит и чему не учит. Учит порядку: счёт, тишина, проверка, слово. Учит тому, что тишина стоит после счёта и никогда вместо него. Учит проверке. А самому приходу это не учит, потому что ему нельзя научить. Его можно только перестать заслонять. Заслоняют его три вещи: страх увидеть тяжёлое, желание увидеть определённое и уверенность в собственном уме как в последней инстанции. Первое снимается знанием: тот, кто знает проверки и отмены, тяжёлого показания не боится. Второе снимается привычкой замечать, чего хочешь. Третье снимается доверием, и о нём я скажу без доказательств, потому что доказывать тут нечего. Свет проходит через того, кто ему доверяет. Тот, кто, обучив ум, отдаёт последнее слово тому, что выше ума, читает светом. Тот, кто держит свой ум за высшую инстанцию, читает умом, и читает хорошо, если ум обучен. Оба чтения честны. Второе больше.

И одно предупреждение, которое я даю ученикам в первый же год. Пришедшее в тишине человеку не сообщается как пришедшее в тишине. Слова «я так вижу» в моём разборе нет. Есть карта, есть в ней такое-то положение, и есть то, что я о нём говорю. Человек должен иметь возможность возразить, и возражает он карте, а карте возразить можно. Видению возразить нельзя, и потому видение в разговоре есть власть, а власти над собеседником у читающего быть не должно. Это правило старше меня: ремесло знающего во всех старых перечнях занятий стоит рядом с храмом и учением, и стоит оно там потому, что у этих занятий есть устав.