Маша Тусина – Венец на гвозде (страница 3)

– Есть ржавый гвоздь, – вспомнила Миранелла. – В стене, в тронном зале. Мы его в прошлый раз не до конца забили.

– Гвоздь мы не съедим, – резонно заметила Проша.

– Зато можем на него что-нибудь повесить.

– Что?

– Не знаю. Надежду.

Проша помолчала, перебирая клювом перья на крыле. Она уже привыкла, что после потери венца королева стала говорить странные вещи. Раньше, с венцом, она говорила странные вещи торжественно и красиво, и это называлось «пророчества» и «заклинания». Теперь это называлось «странные вещи».

– Слушай, – сказала наконец ласточка, – а может, нам просто сходить к соседям?

– К каким соседям?

– Ну, внизу, в деревне. Там же люди живут. Ты у них правишь, вообще-то.

Миранелла села на кровати и посмотрела на Прошу с искренним удивлением.

– Какая же я дура, – сказала она.

– Я давно тебе это говорю, но ты не слушала, потому что у тебя был венец и ты думала, что раз ты можешь вызывать грозу, то умнее всех.

– Я не думала, что я умнее всех. Я думала, что я – королева, а королевы не ходят в деревню занимать крупу. Это ниже моего… ниже того места, где раньше был венец.

– А что делают королевы, когда у них нет крупы?

Миранелла открыла рот и закрыла. Хороший вопрос. Чему её учили в детстве? Этикету, стрельбе из лука, умению принимать послов и разбираться в ядах. Крупа в программу не входила. Видимо, предполагалось, что крупа будет появляться сама, по щелчку пальцев или по мановению венца. Венец ушёл, крупа – следом.

– Ладно, – сказала она решительно. – Идём в деревню.

– Мы?

– Ну да. Ты – моя советница и глава протокола.

– Я ласточка.

– Ты говорящая ласточка. Это сильно повышает твой статус. При дворе таких вообще не было.

Деревня называлась Нижние Камни, и до неё было минут пятнадцать пешком вниз по тропинке. Миранелла шла в своём единственном тёплом платье – том самом, в котором стояла на стене, когда ждала спасения. Платье было красивое, тёмно-коричневое с золотом, но для осеннего утра не слишком практичное. Подол мгновенно намок и оттягивал плечи.

Проша сидела у неё на плече и молчала, что было редкостью и потому настораживало.

– Ты чего молчишь? – спросила Миранелла, перешагивая через особо большую лужу.

– Думаю.

– О чём?

– О том, что люди в деревне, наверное, удивятся, когда увидят королеву. Они же тебя только издалека видели. На стене. В тумане.

– Ну и что?

– А то, – Проша почесала лапкой голову, – что на стене, в тумане и в венце ты выглядела… ну… величественно. А сейчас ты выглядишь как мокрая женщина, у которой на плече сидит мокрая ласточка.

Миранелла остановилась.

– Ты хочешь сказать, что авторитет может пострадать?

– Я хочу сказать, что если ты сейчас придёшь и скажешь «я ваша королева, дайте крупы», они могут не поверить. Потому что королевы, по их мнению, не мокнут и не занимают крупу.

– А что делают королевы по их мнению?

– Пьют вино из золотых кубков и едят лебедей.

– Я никогда не ела лебедей.

– Они не знают.

Миранелла посмотрела на свои руки. Руки были обычные, человеческие, с обломанными ногтями. Вчера она пыталась починить дверь в кладовку и стукнула молотком по пальцу. Палец распух и теперь синел под кольцом, которое когда-то носила её мать, а до матери – бабка. Тоже королевы. И наверняка умевшие делать что-то, кроме как стоять на стене и смотреть в туман.

– Знаешь, – сказала она Проше, – а ведь они все умерли. Мать, бабка, прабабка. Все носили этот венец, все стояли на стене. И ни одна не додумалась снять его и пойти в деревню занимать крупу.

– Почему?

– Наверное, думали, что без венца они – никто.

– А ты?

– А я думаю, что без венца я – просто мокрая дура с синим пальцем. Но при этом я иду в деревню занимать крупу. И это уже прогресс.

Проша хмыкнула – насколько ласточка вообще может хмыкнуть.

– Прогресс – это когда у тебя будет крупа, – сказала она. – А пока это просто ходьба под дождём.

Деревня их встретила тишиной, густой и тягучуй, как кисель. Миранелла постучалась в первый дом. Дверь открыла женщина в фартуке, с руками по локоть в муке. Выглядела она так, будто только что выиграла битву с тестом.

– Чего надо? – спросила женщина, и её голос прозвучал как удар скалкой по столу.

Миранелла собралась было выдать что-то величественное, но Проша на плече чихнула так громко, что величественное как-то само собой рассосалось.

– Здравствуйте, – сказала Миранелла. – Я из замка.

– Из какого? – Женщина прищурилась.

– Из того, что наверху. Который.

– А-а, – протянула женщина с пониманием. – Из развалин?

– Почему из развалин?! – возмутилась Миранелла, и её синий палец гневно дёрнулся.

– Ну как… крыша же течёт, говорят. И дыма давно не видно. Мы уж думали, там никто не живёт.

– Живёт, – вздохнула Миранелла. – Я вот живу.

Женщина окинула её долгим, профессиональным взглядом мясника, оценивающего вырезку. Потом перевела взгляд на платье, потом на ласточку.

– Ты, никак, та самая? Королева?

– Ну… да.

– А чего без короны?

– Корона тяжёлая. И вообще я её сняла.

Женщина моргнула. Потом вдруг улыбнулась – широко, по-деревенски, с ямочками на щеках.

– Ну заходи, королева. Раз сняла – заходи. Мукой измазаться, не побрезгуешь?

Миранелла зашла.

Внутри пахло хлебом, теплом и чем-то таким, отчего у бывшей королевы защипало в носу. Так пахнет жизнь, когда она не заперта в каменном мешке с видом на туман. Жизнь пахла пирожками.

– Меня, кстати, тётя Глаша зовут, – сказала женщина, с грохотом ставя на стол пузатый чайник. – А тебя как величать-то?

– Миранелла.

– Мира… чего? – тётя Глаша наморщила лоб.