Маша Тусина – Венец на гвозде (страница 4)

– Можно Мира. Или Нелла. Или… – Миранелла запнулась. – Слушай, а можно я просто Мирой буду? Я никогда не пробовала.

– Попробуй, – тётя Глаша махнула рукой. – Мира так Мира. Чай будешь?

– Буду.

Чай был травяным, с мёдом, и пах он так, будто в кружку заварили всё лето целиком. Миранелла вдруг осознала, что за двести с лишним лет своей жизни (она сбилась со счёту, венец путал время) она никогда не пила чай на чужой кухне. Никогда. Это было странное, щемящее чувство, будто она всю жизнь стояла за стеклом, а теперь стекло разбилось.

– Ты чего носом хлюпаешь? – спросила Проша, заглядывая королеве в лицо с бесцеремонностью врача-хирурга.

– Не хлюпаю. Чай горячий.

– Врёшь.

– Ну, вру немного, – прошептала Миранелла.

Тётя Глаша поставила на стол миску с пирожками, от которых исходил пар, и уселась напротив, подперев голову рукой.

– Рассказывай, – сказала она просто. – С чем пришла?

Миранелла вытерла глаза рукавом. Платью было уже всё равно.

– С крупой, – выпалила она. – У меня крупа кончилась. Вообще. И еда. И дрова. И крыша течёт. И палец, – она выставила вперёд синюю конечность, – видишь, похож на спелую сливу.

Тётя Глаша осмотрела палец, платье, ласточку, снова палец.

– Ну, – протянула она, – крупа у меня есть. Дровами поделюсь. Крышу мужики поправят, у меня муж и два сына, они могут. А палец… палец я мазью бабкиной намажу. От всех ушибов, даже от королевских.

– А что я должна взамен? – спросила Миранелла, и в её голосе прорезалась старая, гордая интонация. – Я же королева. Я должна… ну, править или что-то давать взамен.

Тётя Глаша задумалась.

– А туман можешь разогнать? – спросила она, глядя в окно. – Третью неделю моросит, бельё гниёт заживо.

Миранелла вздохнула.

– Раньше могла. Теперь нет. Венец сняла.

– Жалко, – констатировала тётя Глаша. – Ну, тогда просто рассказывай. Сказки там, про старину. Мы тут сидим, скукотища смертная. А ты из замка, поди, много чего навидалась.

– Навидалась, – кивнула Миранелла.

– Ну вот. Крупа за истории. Идёт?

Миранелла переглянулась с Прошей. Ласточка, сидевшая на краю стола, уже вовсю клевала пирожок, делая вид, что это так и было задумано.

– Идёт, – сказала Миранелла и, отодвинув гордость, взяла второй пирожок.

Она просидела у тёти Глаши до самого вечера. Рассказала, как бабка превращала туман в зверей, и однажды случайно сделала зайца, который потом три дня прыгал по коридорам и пугал послов. Как прабабка поссорилась с ветром, и ветер обиделся и дул три года только в одну сторону, из-за чего у всех замковых жителей шеи стали кривыми. Про то, как венец делали, и что лунные камни на нём – на самом деле не лунные, а просто стёкла, но никто не знает, потому что королевы тысячи лет делали вид, что это магия.

– А на самом деле магия была? – спросила тётя Глаша.

– Была, – кивнула Миранелла. – Но она не в камнях была. Она в венце была. А венец… ну, он просто лежит на стене.

– Почему сняла-то?

Миранелла задумалась. Как объяснить, что ты сняла венец, потому что ласточка научила тебя быть живой? Что магия – это хорошо, но утром просыпаться и слышать чьё-то дыхание (пусть даже птичье) – лучше? Что быть бессмертной и одинокой – это не то же самое, что быть смертной, но с пирожками?

– Устала, – сказала она просто. – От венца плечи болят.

Тётя Глаша кивнула так, будто услышала что-то до боли знакомое.

– Это да, – сказала она. – У меня вот от ведёр с водой плечи болят.

Они помолчали.

– Слушай, – встрепенулась вдруг тётя Глаша. – А ты замуж не думала? У меня сын старший, Петька, неженатый. Работящий, молчит много, но это даже хорошо, будете в тишине сидеть, друг друга не раздражать.

– Тётя Глаша! – возмущённо пискнула Проша, выронив крошку.

– А что? Королева, симпатичная, одинокая. Мой Петька хоть и молчун, но хозяйственный. Крышу починит, дров наколет.

Миранелла рассмеялась. Сначала тихо, а потом так, что слёзы брызнули из глаз, и она никак не могла остановиться. Это был смех длиною в двести лет.

– Тётя Глаша, я же двести лет прожила. Я для твоего Петьки как прапрабабка.

– Ну и что? Зато с опытом. Молодёжь сейчас бестолковая, а ты уже всё знаешь.

– Я не всё. Я только туманы умела. А крупу не умею.

– Крупа – это не магия, – наставительно сказала тётя Глаша. – Это дело житейское. Научишься.

Домой Миранелла возвращалась с мешком гречки, банкой чудодейственной мази, обещанием дров и странным, пузырящимся чувством в груди. Проша сидела на мешке, сытая и философски настроенная.

– Знаешь, – сказала Миранелла, когда они подошли к воротам замка, – а я ведь думала, что если сниму венец – стану никем.

– А стала кем? – сонно спросила Проша.

– Стала просто Мирой. У которой есть тётя Глаша, синий палец и пирожок в кармане.

– Пирожок мой.

– Подавишься.

Она вошла во двор. Замок стоял на месте, мокрый, старый, с текущей крышей и ржавым гвоздём в стене. Но теперь это был просто дом. Холодный, неуютный, но дом. А дом можно починить. Дровами, крупой и разговорами.

Миранелла поднялась на стену. Там, среди камней, белел забытый венец. Она взяла его в руки. Тяжёлый. Холодный. Красивый, как воспоминание о прошлой жизни.

– Выкинь, – сказала Проша. – Или в переплавку. На гвозди.

– На гвозди? – Миранелла уставилась на ласточку. – Ты предлагаешь пустить королевский венец на гвозди?

– А что? Гвозди нужнее. Вон, крышу чинить.

Миранелла подумала. Потом улыбнулась – той самой улыбкой, которой у неё не было все двести лет.

– Нет. Пусть полежит.

– Зачем?

– Он красивый.

Проша чуть подумала и кивнула. Мира ласково постучала пальцем по венцу, спустилась вниз и, громыхая, полезла искать молоток.

Наутро в замке Враненхор пахло кашей. Не туманом, не плесенью, а самой настоящей, живой, гречневой кашей. Миранелла стояла у плиты, мешала деревянной ложкой и чувствовала себя волшебницей, только вместо заклинаний у неё была соль и немного масла.

В дверь постучали. Миранелла пошла открывать, вытирая руки о платье.

В дверь постучали. Миранелла пошла открывать. На пороге стоял высокий парень, очень похожий на тётю Глашу, с дровами в руках и красными от смущения ушами.

– Здрасьте, – сказал он. – Я Петька. Мама сказала дрова принести и спросить, не надо ли крышу посмотреть.

– Надо, – кивнула Миранелла. – Заходи. Кашу будешь?

Петька зашёл. Уши у него стали ещё краснее.

Проша на шкафу одобрительно чирикнула.

– Ну вот, – сказала она самой себе. – И мазь пригодилась, и дрова, и даже Петька. А говорила – никто.