Маша Тусина – По ту сторону ветра (страница 2)

— Может, надо не просто слушать, а... не знаю, ответить? — предположил Ганс. — Или позвать?

Мира вернулась к алтарю, разглядывая жезл. Лунный камень мерцал, словно дышал.

Она в раздражении пнула алтарь носком сапога. Не сильно, скорее от досады. И в этот момент алтарь отозвался глухим гулом, словно внутри него проснулся огромный шмель. Пол под ногами дрогнул. А каменные плиты прямо перед алтарём с грохотом провалились вниз, открывая чёрный зев подземного хода. Мира, не удержав равновесия, с воплем полетела в дыру.

В падении, когда воздух вырывался из лёгких, а перед глазами мелькала темнота, она вдруг почувствовала странное, почти забытое спокойствие. Так бывало во время штурма замка: всё рушится, люди кричат, а ты стоишь и холодно просчитываешь — куда упадёт следующая стрела. «Я не умру, — мелькнула мысль. — Я ещё кашу не доварила».

— Держи её! — крикнул Петька и бросился следом, но тоже сорвался.

Ларс и Ганс попытались ухватиться за край провала, но камни крошились под пальцами, и через мгновение все четверо (плюс Проша, отчаянно машущая крыльями в попытке не упасть) катились куда-то вниз по крутому каменному жёлобу.

Падение длилось, казалось, целую вечность — хотя на самом деле не больше нескольких секунд. Мира успела подумать о том, что умирать в компании шпионов, плотника и ласточки — это, по крайней мере, не скучно, а потом она с размаху приземлилась на что-то мягкое. Оказалось — на Петьку.

— Ой! — сказал Петька.

— Прости! — сказала Мира, скатываясь с него.

— Ничего, — Петька сел, потирая ушибленный бок. — Я привык.

Сверху, кубарем, скатились Ларс и Ганс, а следом, чихая и отплёвываясь от пыли, спланировала Проша. В подземелье стояла кромешная тьма, и только где-то наверху, в провале, слабо мерцал синий свет — тот самый, от жезла.

— Все живы? — спросила Мира, ощупывая себя. Руки-ноги были на месте, только локоть саднил.

— Живы, — отозвался Ларс. — Но я, кажется, сел на чей-то мешок.

— Это мой мешок, — мрачно сказал Ганс. — И в нём была фляга с водой. Была.

— Соболезную.

— Ничего. Пить хочется, но жить можно.

— Апчхи! – чихнула Проша — прямо Мире в ухо, вцепившись коготками в воротник. И вдруг замерла. Пыль в подземелье стояла столбом, и от её чиха в воздух поднялось целое облако. А потом — снова этот гул, на этот раз тише, но ближе. И сверху что-то с лязгом полетело вниз. Мира инстинктивно выставила руки — и в ладони ей упало что-то холодное и тяжёлое. Серебряное навершие с лунным камнем. Тот самый фрагмент жезла, который только что торчал в алтаре. Теперь он лежал у неё в руках, и синий свет камня стал заметно теплее — не обжигал, а словно грел.

В зале повисла тишина. Даже ветер, кажется, заткнулся.

— Ну вот, — сказала Мира, разглядывая навершие. — Проша чихнула — и артефакт сдался. А я тут полчаса дёргала. И приказывала. Выходит, чихание полезнее королевских указов.

— Пожалуйста, — гордо сказала Проша, хотя в голосе её слышалось удивление не меньше, чем у остальных. — Обращайтесь. Я, может, и не королева, но чихать умею профессионально.

— Надо же, — Ларс подошёл ближе, разглядывая навершие. — «Услышать ветер». Ветер — это не сквозняк. Это движение воздуха. Чихание — тоже движение воздуха. Ты, сама того не зная, активировала механизм.

— Я гений, — подытожила Проша. — Запомните это. И запишите в летописи.

— Обязательно, — пообещала Мира. — А теперь давайте выбираться отсюда. Тут темно, сыро и пахнет плесенью. Как в моём замке до того, как Кира просушила фундамент.

— Только без обид, — добавила она тише, словно обращаясь к пустоте, — но в моём замке хотя бы знали, кто здесь главный.

— Я не могу, — донёсся из темноты голос Проши. — Я морально сломана. И физически. Кто-нибудь видел мой напёрсток?

— Вот он, — Ганс нашарил что-то в темноте и протянул ласточке. — Наступил, кажется. Прости.

— Наступил?! — взвилась Проша. — На мой боевой шлем?! Да я тебя...

— Тихо, — перебил Ларс. — Слышите?

Из глубины подземного хода доносился звук. Не вой, не скрежет — мерное, ритмичное постукивание, будто кто-то бил молоточком по камню. Или... по металлу.

— Там что-то есть, — прошептал Петька, поднимая свой молоток (на удивление, не потерял). — И оно стучит.

— Может, просто ветер? — предположила Мира без особой надежды.

— Ветер не стучит, — возразила Проша. — Ветер воет, свистит, завывает, но не стучит. Я знаю, я с ним лично знакома. Он мне все уши...

— Да-да, продул, — закончила Мира. — Пошли посмотрим.

Подземный ход оказался старыми катакомбами — узкими, низкими, с грубо вырубленными нишами, в которых когда-то, видимо, хоронили монахов. Теперь ниши пустовали, и только изредка попадались обрывки истлевшей ткани или рассыпавшиеся кости. Проша, сидевшая на плече у Миры, комментировала каждый шаг:

— Скелет. Ещё скелет. А этот с кольцом. Интересно, он при жизни был женат? Или это так, для красоты? Мира, ты куда смотришь? Под ноги смотри! Там лужа!

— Вижу лужу, — огрызнулась Мира, перешагивая.

— Ты в прошлый раз тоже видела, а потом мы сушили сапоги у костра три дня.

— То была не лужа, то было болото. Разница есть.

— Для твоих ног — никакой.

— Для твоих перьев, кстати, тоже. Помнишь, кто в том болоте пытался ловить стрекозу и упал клювом в тину?

Проша нахохлилась и замолчала — редкий случай, когда последнее слово осталось не за ней.

Стук становился громче. Ход петлял, уводил куда-то вниз, потом резко сворачивал и поднимался вверх. Через некоторое время они вышли в небольшую пещеру — явно рукотворную, с остатками деревянных полок. В центре стоял каменный постамент, а на нём лежал свёрнутый в трубку пергамент, перевязанный выцветшей лентой, и явно магический — потому что от него исходило то же самое синее свечение, что и от навершия.

— Карта, — выдохнул Ганс.

Петька осторожно взял карту, развернул. На пожелтевшей бумаге проступили очертания земель: горы, леса, реки — и три яркие точки, соединённые тонкими линиями. Одна точка пульсировала прямо в центре — там, где они сейчас находились. Вторая была где-то на севере, в месте, подписанном витиеватым почерком: «Стеклянные Холмы». Третья — на западе, у «Мёртвого Озера».

— Стеклянные Холмы, — прочитала Мира. — Звучит как место, где можно порезаться.

– Лучше, чем место, где можно утонуть, — заметил Ганс. — Озеро — это вода. Вода — это плохо.

— Ты просто плавать не умеешь, — хмыкнул Ларс.

— Я умею. Просто не люблю.

Пока они препирались, Мира разглядывала карту. Под первой точкой, той, что в аббатстве, была приписка: «Навершие найдено. Ступай к Холмам, где стержень ждёт в лабиринте ветров».

— «В лабиринте ветров», — повторила Проша. — Всё чудесатее и чудесатее. Сначала ветер надо слушать, потом в лабиринт к нему лезть. А потом что? Чай с ним пить?

— Если понадобится — будем пить, — твёрдо сказала Мира. — Я, знаешь ли, уже с кикиморой чай пила. Ветром больше, ветром меньше.

Они выбрались из катакомб через узкий лаз, заросший ежевикой. Наверху их встретил серый рассвет и... мельничный дух.

Старик сидел на поваленном дереве у входа в лаз, сложив руки на посохе, и смотрел на них с выражением лица, которое обычно бывает у людей, заставших кота на обеденном столе. Укор. Смирение. Лёгкое любопытство.

— Выбрались, — констатировал он. — А я уж думал, придётся за вами лезть.

— И вам здравствуйте, — Мира отряхнула платье от мха и паутины. — Далеко же вы от своей мельницы забрались.

— Проведать пришёл, — дух пожал плечами. — Скучно одному. Вода шумит, колесо скрипит, а поговорить не с кем. Вот, решил глянуть, как вы тут... артефакты ломаете.

— Мы не ломаем, — поправила Проша. — Мы пока только ищем.

— Всё у вас не как у людей. Чихом артефакт добыли.

— Вы и это слышали? — удивился Петька.

— Я дух, — напомнил старик. — Я много чего слышу. Особенно когда ласточка чихает так, что эхо по всему лесу.

Проша нахохлилась и спрятала голову под крыло, делая вид, что её здесь нет.

— Ладно, — дух поднялся, достал из-за пазухи небольшой холщовый мешочек и протянул Мире. — Вот. Мука. На удачу. От сырости помогает.

Мира взяла мешочек, принюхалась. Пахло действительно мукой — свежей, ржаной, совсем как у тёти Глаши.

— Спасибо, — сказала она. — А от чего ещё помогает?

— От голода, — дух усмехнулся в усы. — И от глупых мыслей. Если что — лепёшки испечёшь. Только не сожги.