Маша Тусина – По ту сторону ветра (страница 4)
Эхо подхватило крик и понесло его по Пустоши, отражаясь от скал и возвращаясь обратно искажённым, насмешливым: «...тактически... тактически... чески... чески...»
— Вот именно! — Проша удовлетворённо кивнула и снова уселась на плечо, нахохлившись. — Пусть знает.
Мира же напряглась. Ветер добрался до всех, но её самые тёмные мысли ещё не прозвучали. Она знала, что они там, глубоко — старые, как шрамы на душе: «А что, если я зря отказалась от венца? Что, если я могла бы править лучше, чем те, кто был до меня? Если бы я не сняла венец, они не шли бы сейчас со мной через эту проклятую Пустошь, а сидели в тепле и безопасности». Она стиснула зубы и изо всех сил принялась думать о каше. О каше, о каше, о каше…
— Так, — сказала Мира громко, перекрикивая ветер. — Всем заткнуть уши! И мысли! Думайте о чём-нибудь... о чём-нибудь простом!
— О каше? — предложила Проша.
— О каше! Все думаем о каше! Гречневой! С маслом!
— С маслом и шкварками, — добавил Петька, не оборачиваясь.
— С маслом, шкварками и зеленью, — поддержал Ларс.
— И чтобы не подгорела, — закончил Ганс.
Ветер, словно поперхнувшись, замолчал. На несколько секунд воцарилась тишина — настоящая, глубокая, без единого шёпота. А потом Пустошь снова загудела, но на этот раз в голосах не было ни страхов, ни секретов. Только что-то неразборчивое, булькающее, похожее на... урчание?
— Кажется, она проголодалась, — сказала Мира. — Идёмте быстрее, пока Пустошь не решила, что мы — это обед.
Они двинулись вглубь Пустоши, стараясь не останавливаться и не прислушиваться к ветру, который то и дело пытался подсунуть им обрывки мыслей — то чужих, то их собственных. Мира пару раз ловила себя на том, что начинает вслушиваться, и тут же начинала думать о каше. С маслом. И шкварками. И зеленью. И чтобы не подгорела.
Проша сидела на плече молча, что было тревожным знаком. Обычно ласточка комментировала каждый камень, каждую лужу, каждый косой взгляд, а тут — тишина. Мира уже хотела спросить, всё ли в порядке, но тут впереди показалась скала, из которой не доносилось ни звука.
— Туда, — сказал Ларс, указывая на тёмный провал пещеры.
Пещера оказалась неглубокой, но уютной. В углу горел небольшой костерок, над ним висел котелок, из которого пахло чем-то травяным и сладковатым. На плоском камне, заменявшем стол, лежала самодельная дудочка — простая, вырезанная из тростника. А у костра, скрестив ноги, сидел старик.
Он был древним настолько, что, казалось, только ветер Пустоши помнил его молодым. Длинная седая коса, заплетённая в тугой жгут, лежала на плече и спускалась почти до пояса. Одет он был в заплатанный халат неопределённого цвета, который когда-то, возможно, был синим, а теперь стал серо-буро-малиновым от времени и походной жизни. Глаза у старика были светлые, почти прозрачные, и смотрели они на вошедших с хитрым прищуром человека, который знает о вас больше, чем вы сами.
Мира быстро окинула пещеру взглядом — не как путница, а как бывшая правительница, оценивающая оборонительные возможности убежища. Вход узкий, легко оборонять. В глубине, кажется, есть второй выход. Костерок разведён грамотно, дым уходит в трещину под потолком. «Умно», — отметила она про себя.
— А, — сказал старик, не вставая. — Пришли. Я уж думал, вы до вечера будете с ветром препираться.
Мира, которая ещё не отошла от «каши», подозрительно прищурилась:
— Вы… нас ждали?
— Я всех жду, — пожал плечами старик. — Тут больше нечего делать. Только ждать и слушать. Ветер, знаете ли, тот ещё болтун.
Он взял дудочку, поднёс к губам и извлёк короткую, переливчатую трель. Где-то снаружи ветер ответил таким же переливом и затих.
— Меня Свирелем кличут, — представился старик, откладывая инструмент. — По понятным причинам. А вы, стало быть, те самые, что аббатство разворошили и навершие добыли?
Мира переглянулась с Ларсом.
— Откуда вы…
— Ветер рассказал, — Свирель усмехнулся. — Он всё рассказывает. Иногда врёт, но в этот раз, чую, правду говорит. Слишком вы… живые для тех, кто просто мимо шёл.
Он обвёл взглядом отряд, задержался на Проше, которая сидела на плече Миры с видом оскорблённой императрицы, и хмыкнул:
— А эта у вас за главного, что ли?
— Я — советница, — холодно произнесла Проша. — По стратегическим вопросам. И по каше.
— По каше? — брови Свиреля поползли вверх.
— Неважно, — быстро сказала Мира. — Уважаемый Свирель, вы сказали, что знаете про навершие. И про аббатство. А про Стеклянные Холмы знаете?
— Знаю, — кивнул старик. — И про Лабиринт знаю. И про Стержень, что там спрятан. Вопрос не в том, что я знаю. Вопрос в том, зачем вам туда.
— Нам нужно найти Стержень, — сказала Мира. — Это часть жезла. Мы должны… уничтожить его.
— Уничтожить? — Свирель поднял бровь. — Не забрать силу, не использовать, а уничтожить? Забавно. Обычно приходят за первым. Или за вторым. За третьим — никогда.
— Мы необычные, — буркнула Проша. — Так вы поможете или будем тут до старости сидеть? У меня, между прочим, перья от вашего костра коптятся.
Свирель рассмеялся — тихо, сухо, как осенние листья под ногами.
— Помогу, — сказал он. — Но за услугу. Отдадите мне то, что причешет спутанное и нечесанное.
В пещере повисла тишина. Даже ветер снаружи, кажется, притих, прислушиваясь.
— Что? — переспросил Ганс. — Что значит «причешет спутанное и нечесанное»?
— То и значит, — Свирель пожал плечами. — Думайте.
— Может, расчёска? — предположил Ганс. — У нас, кажется, была…
— Расчёска — это инструмент, — возразил Ларс. — А он просит что-то, что само причёсывает.
— Веник? — подал голос Петька. — Им можно…
— Веником не чешут, — отрезала Проша. — Веником метут. Это разные вещи.
Мира молчала. Она смотрела на свою руку, которой только что пыталась пригладить волосы, и чувствовала, как в голове ворочается какая-то мысль.
— Волосы, — вдруг сказала Проша, поворачиваясь к ней. — Он про твои волосы говорит. Точнее, про то, чем их можно причесать. У тебя же есть гребень?
— Гребень? — Мира нахмурилась. — У меня нет…
И тут она вспомнила. Мешок. Кира. «На удачу».
— Подожди, — она стянула мешок с плеча и начала рыться. Сверху лежал мешочек с мукой от мельничного духа, под ним — запасные портянки Петьки, дальше — тряпица с болотной землёй, сушёные травы от Ларса, огниво…
Пальцы наткнулись на что-то твёрдое, гладкое, продолговатое. Мира вытащила находку на свет.
Гребень. Тёмно-коричневый, почти чёрный, с частыми, острыми зубьями и ручкой, украшенной едва заметным узором в виде чешуи. От него пахло тиной — тем самым, родным, болотным запахом, который Мира уже начала забывать в дорожной суете.
— Кира, — прошептала она. — Кира, я тебя когда-нибудь отблагодарю. Или прибью. Ещё не решила.
— Я бы прибила, — встряла Проша, с интересом разглядывая гребень. — Но гребень полезный. Оставь. То есть отдай. Временно.
— Я же говорила! — тут же добавила она, взлетая и нарезая круги над головой Миры. — Вечно эта кикимора что-то подкладывает! То тину, то гребень. Скоро она нам лягушку в сапог засунет! Или пиявку в карман! Я её знаю, она добрая, но с причудами!
Свирель протянул руку — сухую, узловатую, но твёрдую.
— Дай-ка взглянуть.
Мира поколебалась. Гребень был тёплым, почти живым в её ладони, и где-то на задворках сознания мелькнула мысль: а что, если он способен не только усмирять ветер? Что, если с его помощью можно повелевать ветром? Она представила, как ветер Поющей Пустоши стихает по одному её слову, как расступаются скалы, открывая короткий путь. Власть. Опять.
Она резко встряхнула головой и вложила гребень в руку Свиреля.
Старик повертел его, провёл пальцем по зубьям, принюхался и довольно кивнул:
— Он самый. Костяной гребень из болотной змеи. Редкая вещь. Твоя кикимора, видать, не простая, а из древних. Такие гребни только старые духи делают. И он действительно причешет спутанное и нечесанное.
— Что именно? — спросил Ларс.
— Ветер, — просто сказал Свирель. — Ветер в этой Пустоши. Он мечется между скал, спутанный, как старая пряжа, и никто никогда его не «причёсывал» — не усмирял, не направлял. Он орёт вашими голосами, потому что сам не свой. А этот гребень, если знать, как им пользоваться, может ветер успокоить. На время.
— И вы знаете как? — спросила Мира.
— Знаю, — кивнул Свирель. — Я отшельник, я с ветром всю жизнь разговариваю. Дайте мне гребень на час. Я вплету его в косу, сыграю на дудочке — и ветер утихнет. Вам как раз хватит, чтобы дойти до Лабиринта и войти внутрь. А потом я верну гребень.
— А в Лабиринте он нам понадобится? — насторожилась Проша.