Маша Тусина – Бюро забытых вещей и ненайденных носков (страница 2)

Она ушла, оставив меня в прихожей с коробкой, пирожком и ощущением, что мир окончательно съехал с катушек, но в этом даже есть какой-то уют.

Я залезла в карман куртки. Ключи были там. Я сжала их в ладони – они казались тёплыми, хотя это, конечно, была иллюзия, просто мои руки замёрзли на лестнице. Но мне хотелось думать, что они меня ждали.

– Спасибо, сова, – крикнула я в сторону коробки.

– Не за что, – донеслось оттуда. – Но на подоконник поставь сегодня. А то я тут задохнусь в этой тесноте.

Я поставила чайник, достала кружку (ту самую, говорящую), налила себе кипяток, бросила пакетик. Кружка молчала, но, кажется, довольно грелась.

– Ну что, – сказала я ей. – Будем знакомы заново?

Кружка чуть заметно вибрировала в такт моему дыханию. Или мне казалось.

В конце концов, если уж разговаривать с посудой, то хотя бы с любимой. А остальное как-нибудь образуется.

За окном светило солнце, впереди был целый день без работы, и даже от пирожка оставалась ещё половина. Жизнь, определённо, налаживалась. Пусть и слегка абсурдным способом.

Глава 2. Теория большого носка

Вечер наступил как-то незаметно.

Я пережила день, пережила разговор с тётей Ниной, пережила даже тот момент, когда сова снова напомнила про подоконник. Я её переставила. Заслужила, как-никак – ключи же и правда в куртке ждали. Кружку вымыла нормально, с губкой и средством, отчего она довольно мурлыкала что-то себе под нос.

К пяти часам я поняла, что если ещё пять минут просижу на диване, глядя в одну точку, то обрасту мхом. Надо было чем-то заняться. Рутинным. Не требующим участия говорящей посуды.

Я пошла стирать.

В корзине для белья накопилось достаточно, чтобы загрузить машинку до отказа. Я кинула туда простыни, пару полотенец, несколько футболок и, конечно, носки. Пять пар, если быть точной. Чёрные из разных пар, три пары серых и одни в горошек (подарок подруги на Восьмое марта, я их стеснялась носить, но выбрасывать было жалко).

Выставила режим – хлопок, 60 градусов. Нажала кнопку. Машинка загудела, как сытый кот, и я пошла на кухню пить чай.

Чай, кстати, удался. Кружка молчала, но это было молчание довольное, с оттенком превосходства. Я решила не придираться.

Часа через полтора машинка пискнула.

Я выгрузила бельё в таз, притащила его в комнату и уселась на пол сортировать. Простыни – в одну сторону, полотенца – в другую, футболки – на плечики, носки – отдельно, чтобы потом разобрать по парам.

Я разложила носки на ковре. Точнее один носок. Черный самый скучный. Без отворота, без горошка, просто носок, каких миллионы.

Я посмотрела на него. Потом перетрясла все футболки, заглянула в таз, даже машинку открыла и пошарила рукой внутри барабана.

Из пяти пар вернулся один носок.

Остальные девять штук исчезли. Бесследно. Как будто их никогда и не было.

– Ну и куда вы? – спросила я у пустоты.

Пустота не ответила.

Я села на ковёр, обхватила колени руками и уставилась на оставшийся носок. Он лежал отдельно от всех, сиротливо, и, кажется, даже немного поник.

– Это уже не смешно, – сказала я. – С утра кружки разговаривают, днём совы дают советы, вечером носки испаряются. Завтра, наверное, холодильник потребует паспорт.

– А чего сразу холодильник? – вдруг раздался тонкий, чуть гнусавый голос. – Холодильник – техника серьёзная, ему паспорт ни к чему. Ему бы разморозку вовремя.

Я замерла.

Голос шёл откуда-то снизу. С ковра. От чёрного носка.

– Ты? – спросила я, наклоняясь ближе.

– А кто же ещё? – вздохнул носок. – Пододеяльники, что ли? Они спят уже. У них режим жёсткий.

Я отодвинулась обратно. Потом снова приблизилась. Потом села ровно и положила руки на колени, как примерная ученица.

– Так, – сказала я максимально спокойным голосом. – Давай по порядку. Ты – носок.

– Ну, допустим, – согласился носок.

– И ты разговариваешь.

– А ты удивлена? С утра с кружкой общалась, с совой – пожалуйста, а тут – фокус. Носок, видите ли, разговаривает. Дискриминация.

– Нет, – я потёрла виски. – Я не дискриминирую. Я просто... пытаюсь понять. Где остальные? Где твоя пара? Где носки в горошек?

Носок тяжело вздохнул. По крайней мере, мне показалось, что это был вздох. Для носка.

– Ушли, – сказал он обречённо. – Мой брат, тот, что в паре со мной, – он ушёл в мир иной. Потому что ты... ты стирала при шестидесяти градусах, ты понимаешь, что это такое?

– Это нормальная температура, – попыталась защищаться я. – Для хлопка.

– Для хлопка – может быть, – в голосе носка зазвенела укоризна. – А для него? Он же тонкая организация. Шерсть с синтетикой, между прочим. Ему максимум – тридцать, и то с кондиционером. А тут – шестьдесят! Отжим – тысяча оборотов! Это насилие, понимаешь? Чистой воды насилие.

Я открыла рот и закрыла. Потом открыла снова.

– То есть... они все погибли?

– Не все, только черный, – поправил носок. – Остальные ушли. В лучший мир. Где стирают руками в тазике и сушат на верёвочке под солнцем. Там, говорят, даже носки в горошек принимают.

Я представила себе рай для носков. Тёплый ветерок, верёвки, натянутые между берёзок, и никаких центрифуг. Картина была настолько абсурдной, что я хихикнула.

– Тебе смешно, – обиделся носок. – А я вот остался. Один. Сирота.

Я посмотрела на носок с новым чувством. В нём действительно было что-то трагическое. Одинокий, брошенный, но держащийся. Как старая гвардия.

– Прости, – сказала я. Честно. Потому что, если уж разговаривать с носками, надо быть с ними честными.

– Прощаю, – великодушно ответил носок. – Но ты учти: если ещё раз поставишь шестьдесят, я тоже уйду. К брату. В мир иной.

– А что мне делать? Мне же надо стирать.

– Тридцать градусов, – твёрдо сказал носок. – И жидкий порошок. Сухой порошок – это тоже стресс, между прочим, он в волокнах застревает.

Я кивнула. Сидела на ковре, смотрела на носок и кивала. До меня вдруг дошло: я схожу с ума. Это всерьёз. Я слышу вещи. Все вещи, похоже. И у них у всех есть характер, память и какие-то свои тараканы.

Мне стало страшно.

– Так, – сказала я, вставая. – Мне нужно подумать. Я пойду... позвоню кое-куда.

– Врача вызывать будешь? – понимающе спросил носок. – Давай. Только знай: от этого не лечат. Это дар. Или проклятье, с какой стороны посмотреть. Я, например, рад, что ты наконец-то начала нас слышать. А то сколько можно игнорировать? Мы же существа, между прочим. У нас душа есть.

– У носков?

– А почему нет? – обиделся носок. – Мы же с тобой целый день. Ноги твои греем. В обуви страдаем. В стиралке мучаемся. Заслужили право голоса, нет?

Я не нашлась, что ответить.

До телефона я доползла на ватных ногах. Набрала номер психиатрической клиники, но на том конце была занято. Потом набрала скорую, но там сказали, что вызывать можно только при угрозе жизни. Я сказала, что угроза, может быть, пусть не моей, но чьей-то точно. Диспетчер вздохнула и посоветовала выпить валерьянки.

Я выпила. Села обратно на ковёр. Рядом с носком.

– Ну и что мне теперь делать? – спросила я у него.

– Экспериментировать, – деловито сказал носок. – Ты теперь слышишь. Значит, можешь общаться. Попробуй с другими вещами поговорить. Узнаешь много интересного.

– Например?

– Например, почему чайник свистит именно тогда, когда ты отвернулась. Или почему пульт от телевизора всегда падает кнопками вниз. Это не случайность, это характер.