Маша Тусина – Бюро забытых вещей и ненайденных носков (страница 4)

– Слушаю.

– У дяди Коли сверху отвёртки пропали. Пять штук. У тёти Любы снизу – пульт. Это... это как-то связано с тем, что я слышу?

Ноэль помолчал. Потом сказал:

– Они не пропали. Они ушли.

– Куда?

– Туда, где их ценят. Или просто... подальше. От невнимания. От равнодушия. Вещи, знаешь ли, тоже хотят, чтобы их замечали.

Я села на кровать. Перед глазами встали дядя Коля с его вечным ворчанием и тётя Люба, которая смотрела телевизор фоном, больше слушая, чем глядя.

– И что мне делать?

– А что ты можешь сделать? – философски заметил Ноэль. – Ты не обязана всех спасать. Ты просто теперь знаешь.

– Но если я знаю...

– То что? Пойдёшь искать? В подвал, например?

Я замерла.

– В подвал?

– А ты думала, куда вещи деваются? В мусорку? Нет, там холодно и крысы. У них там, в подвале, целый мир. Я сам не был, но слышал. От тех, кто уходил и возвращался. Редко кто возвращается, но слухи ходят.

Я вспомнила, что в нашем доме есть подвал. Тёмный, сырой, куда жильцы спускаются только за банками и старыми лыжами. И где, по слухам, в коморке обитает Петрович – сантехник, который чинит всё, от кранов до утюгов, и ни разу не повысил голос.

– Петрович, – сказала я вслух.

– А что Петрович? – насторожился Ноэль.

– Он должен знать.

Петровича я нашла во дворе. Он сидел на скамейке, курил и смотрел на голубей. Вид у него был такой, будто он знает про голубей больше, чем они сами.

– Здрасьте, – сказала я, присаживаясь рядом. – Я Лена, с третьего этажа.

– Знаю, – кивнул Петрович. – Ключи забывала. Тётя Нина рассказывала.

Я мысленно поблагодарила тётю Нину за отличную рекламу.

– Петрович, я тут подумала... У соседей вещи пропадают. Отвёртки, пульты. Это нормально?

Петрович посмотрел на меня долгим взглядом. Потом перевёл взгляд на голубей.

– А ты слышишь? – спросил он буднично, как спрашивают «чай будешь?».

Я опешила.

– Что – слышу?

– Вещи. Говорят они с тобой?

Я молчала. Петрович усмехнулся.

– Тётя Нина говорила, ты с кружкой разговаривала. Я сразу понял. У нас в доме такое бывало.

– И давно?

– Давно, – Петрович затянулся. – Раньше, знаешь, в этом доме жил один мастер. Старик. Он не просто чинил вещи, он их... лечил, что ли. Мог с утюгом поговорить – и утюг работал ещё двадцать лет. Мог часы настроить – и они шли точно, даже если сломаны были.

– И где он сейчас?

– Помер, – вздохнул Петрович. – Лет десять назад. А мастерская его в подвале осталась. Я туда захожу иногда, инструменты свои храню. Но вещи... они туда сами приходят. Особенно те, что обижены на хозяев.

Я сглотнула.

– И много их?

– Полно, – Петрович встал, отряхнул штаны. – Хочешь посмотреть?

Он достал из кармана ключ – старый, ржавый, на потёртой бечёвке.

– Держи. Спустишься, увидишь. Только не пугайся. Они не кусаются. Они просто... живут своей жизнью.

Я взяла ключ. Он был тёплый. Или мне опять казалось.

Подвал встретил меня запахом сырости, мышей и ещё чего-то неуловимого. Чем-то пахло знакомым. Может, старым деревом. Может, временем.

Я спускалась по ступенькам, держась за стену. Лампочка горела тускло, жёлто, как в старом кино. Внизу была железная дверь. Ключ подошёл.

Дверь открылась внутрь.

Я ожидала увидеть пыль, паутину и груду хлама. Но увидела... город.

Маленький, игрушечный, но город. Из старых чайников, сложенных в пирамиды, из часов, развешанных на верёвках, из очков, которые стояли на полках, как в витрине оптики. В углу, на перевёрнутом ящике, лежала стопка пультов – они грелись под лампочкой, как ящерицы на солнце.

А по полу, между всем этим, сновали носки. Много носков. Разных цветов, размеров, степеней потёртости. Они деловито перетаскивали пуговицы и монетки, строили из них башенки и что-то обсуждали.

– О, человек, – сказал кто-то справа.

Я повернулась. На старой тумбочке, привинченной к стене, стоял будильник. Большой, круглый, с потрескавшимся циферблатом и стрелками, застывшими на половине пятого, хотя наверняка было не так.

– Ты кто? – спросила я.

– Я – сторож, – ответил будильник. – Здешний старожил. А ты, значит, та самая, что слышит?

– Та самая, – подтвердила я. – Лена.

– А я – Роман Петрович, – представился будильник. – Можно просто Рома. Давно нас никто из людей не навещал. Только Петрович заходит, инструменты чинит. Но он не слышит, просто добрый.

Я огляделась. В углу, на перевёрнутом ведре, стоял чайник. Из носика у него шёл пар. Рядом, в лужице конденсата, сидели три носка и макали в неё обрывки ткани – наверное, чай изображали.

– Они... пьют чай? – спросила я.

– А чем мы хуже людей? – обиделся будильник. – Мы тоже социальные существа. Нам нужно общение, тепло, забота. Если этого нет, мы уходим. Сюда.

– А если хозяин совсем плохой?

– Если совсем плохой – не бережен, не ухаживает, – будильник вздохнул. – Тогда вещи могут исчезнуть навсегда. Раствориться. Перестать быть.

Я вспомнила дядю Колю. Он не плохой, он просто... усталый. И отвёртки его лежали в ящике годами, без дела. Может, они просто обиделись?

– Их можно вернуть? – спросила я.

– Можно, – кивнул будильник. – Если хозяин изменится. Начнёт замечать, ценить, разговаривать. Не обязательно вслух, можно просто... с душой. Мы чувствуем.

Я посмотрела на пульты. Они грелись под лампочкой и, кажется, дремали.

– А этот, от тёти Любы? – спросила я, показывая на один из них, синенький, потёртый.

– А, этот, – будильник покосился. – Этот вчера пришёл. Говорит, упал под диван, а хозяйка даже не полезла искать. Три дня пролежал, а она по кнопкам на телевизоре щёлкала. Обидно.

Я представила тётю Любу, которая роняет пульт, потом машет рукой и смотрит телевизор с кнопок. И пульт лежит под диваном, пылится и ждёт.

– Я поговорю с ней, – пообещала я.