Маша Шилтова – Преданная и проданная: Цена тела жены (страница 5)

Захар Григорьевич обнял меня за поясницу, прижав к своему паху. Я почувствовала его член и замерла, боясь сделать лишнее движение. От страха, что сейчас может произойти, я едва могла вдохнуть воздух. Он мял в руках мою попу, подталкивая меня к своему телу.

Я никак не могла защитить себя, я это понимала. Поэтому я закрыла глаза и повторяла про себя: «Скорее. Скорее. Пусть всё случиться скорее».

Мужчина засунул мне свою руку в трусики, и стал водить пальцами по моим складочкам. Это было до того невыносимо, что я стала следовать бёдрами за его рукой, чтобы уменьшить амплитуду и сбавить ощущения.

И вдруг он вытащил ладонь. Одним глотком допив вино, он вернулся к столу. Поставил бокал, он вытер салфеткой руку.

– Приятная девочка, – спокойно сказал он, – и быстро течёт. Ладно, я возьму её. Пусть завтра приходит. Поработаем с нею, перспективу вижу.

– Спасибо, Захар Григорьевич, – чуть поклонилась ему Алла, отпуская меня и собирая мою одежду с пола, – спасибо вам большое! Завтра она будет у вас.

Я раскрыла глаза и посмотрела прямо в глаза мужчины. Его взгляд продолжал быть твёрдым, даже жёстким, но, где-то в глубине ощущалась ласка.

Глава 4. Виталий. Непонимание

Не то. Зря я использовал воздушную перспективу. Она здесь не смотрится. Можно, конечно, попробовать исправить её, добавив игры светотени. Но тогда фон может просто оттянуть на себя фокус. Или оттенить саму фигуру в центре?

Чёрт! Я отложил кисть. Я тупо не могу увидеть результат. Увидеть тот результат, который мне нужно, жизненно необходимо увидеть, чтобы завершить картину. И что я могу написать, если не знаю, к чему стремлюсь? Это просто невозможно, это как в сказке – идти туда, не знаю куда. Но как я могу что-то понять в таких условиях?

А всё эти бабы. Они не дают мне спокойно работать. Просто не понимают, насколько мешают мне. И сколько им не говори – как об стену горох! Алла ещё куда ни шло, хоть капелюшка понимания есть. Ну взрослая женщина. А молодая – это просто жесть! Навязала Аллусик мне её, как на цыгана матерю. Квартиру, видите ли, ей захотелось! А мне-то малолетка зачем?

Ну вот если она не устроится сегодня – пусть убирается обратно! А если при этом Алла будет продолжать зажимать деньги – то и она пусть идёт к чёрту! Подумаешь – они не единственные женщины на свете. Найдутся другие желающие. Неохота, конечно, время терять на поиски – но а что делать? Есть тоже ведь хочется! Не заборы же мне красить идти!

Ну вот опять – всё настроение испоганили. Какая уж тут перспектива вместе со светотенями!

Дождусь уже жёнушки. Может, порадует. Алла наобещала с три короба: и деньги, мол, будет зарабатывать, и с диром сможет поговорить насчёт моих выставок. Ну посмотрим – судя по тому, что я видел, заставить Рокси поступиться своими «нравственными принципами» будет непросто. Да и все эти лишние нервотрёпки – мне буквально поперёк горла. Я от них потом буквально болею.

Я мерял шагами мою студию, когда услышал скрип входной двери.

Вошла моя суженная. С виноватым видом, лицо напряжённое, как натянутая струна. Ну чего там такое опять? Не получилось? Я нахмурился. Воздух был наполнен запахами краски и кофе, которые смешивались с каким-то терпким ароматом предстоящей ссоры.

Она сделала несколько шагов и остановилась посреди студии, как бы не зная, куда идти дальше. Тишина повисла между нами, тяжёлая и вязкая, как смола.

– Виталь, – прервала её выглядевшая какой-то растерянной Рокси, – меня готовы взять на работу. Вот, посмотри, какую обещают зарплату.

Она подала мне бумажку с цифрой и чьей-то росписью.

– Но, понимаешь, – тихо и с какой-то странной интонацией продолжила она, – условия таковы, что…

Увидев цифру, я шагнул к ней и закрыл ей пальцами рот, другой рукой обняв её. Я понимал, что разговор будет трудным, болезненным, но необходимым. Я знал условия, Алла предупредила. Но. У каждого из нас своя роль. И чем быстрее она это поймёт, тем будет лучше для нас всех.

Однако я отдавал себе отчёт, что малейшая ошибка будет шагом в пропасть, которая разделит нас навсегда. Не то, чтобы я сильно переживал – нет – но я прекрасно понимал, какие возможности открывала передо мной молодая и настолько красивая жена. И не хотел бы их потерять.

– Я хочу, чтобы ты устроилась на эту работу, Рокси. Ради меня. Ты сделаешь это? Ты же меня любишь?

– Но… – её лицо стало бледным, совершенно потерянным, губы задрожали.

Я ожидал гнева, отторжения, но не такого беззащитного молчаливого отчаяния, которое сковало её. Она явно не ожидала от меня такой реакции. Что ж, она ещё слишком глупа, чтобы думать правильными категориями.

– Я хочу, чтобы ты сделала это, – попытался по-хорошему уговорить её, – я говорил тебе, что напишу тебя и подарю вечную жизнь твоей красоте. Но пока мои проекты не приносят денег. Мне нужно время, чтобы создать что-то действительно значимое, что принесёт нам богатство и славу. Но ещё больше мне нужна твоя помощь. Ты станешь мировой знаменитостью. Только помоги мне. Всё то, о чём ты сейчас хочешь сказать, ничего не стоит. Это предрассудки обычных людей. Имеет значение только искусство. Обещаю тебе – мои чувства к тебе не изменяться. Я буду любить тебя так же, как и сейчас.

Она повесила голову.

– Твои чувства… – прошептала она, её голос дрожал, – а мои? Как быть с ними? Ты предлагаешь мне переступить через мои границы, представления, ломать себя ради твоих картин? Твоих… амбиций?

Слёзы потекли по её щекам. Я видел глубину её отчаяния, но это не вызвало во мне сочувствия и понимания, скорее бесило. Я прежде всего стремился к свободе в искусстве, к свободе самовыражения. И если их цена была в том, чтобы телом девчонки имели возможность пользоваться помимо меня другие мужчины – я не считал её высокой. Я же не отнимаю у неё своей любви, чего ещё ей надо? А тело – всего лишь тело.

– Послушай, Рокси, – сделал я ещё попытку, – ты права – я предлагаю тебе именно переступить через твои представления о жизни. Почему? Потому что они детские. Посмотри на это по-другому. Ты вот говорила, что любишь меня. А любовь – это, прежде всего, жертвенность. Ты должна думать не о себе, а о своем любимом человеке. Согласна? И ты знаешь, что у меня огромный талант. Так помоги ему раскрыться, соверши совсем нетрудный акт любви и жертвенности. Тебе буду благодарен не только я, но и все будущие поколения.

Она не поднимала лица.

– Виталь… Я не уверена, что смогу на это пойти. Ведь это же… я стану проституткой?! Получается… я буду продавать своё тело! За деньги!

Мне всё это надоело. В конце концов – почему я должен её уговаривать? Она должна сама понять, что мне без её помощи не подняться, таланту всегда нужен меценат! Ведь я человек, мне нужно есть, пить, одеваться и что там ещё! И самое главное – писать. А чтобы писать, я должен думать о картинах, а не о куске хлеба. И не о том, где буду выставлять написанное. Почему я должен их трахать, чтобы получить всё это, а они не могут трахнуться, чтобы дать это мне?! Это сложно? Не понимаю!

А всё эта Алла! Сначала подсунула мне эту девчонку, чтобы выпихнуть её из квартиры, а затем перестала давать мне деньги, чтобы я помог ей уговорить её устроиться к ней в организацию. А как её уговоришь, если она упёрлась рогом в свои принципы и хоть ты кол ей на голове теши?

Я ужасно разозлился. Подошёл к холсту и ударом кулака сбросил его на пол. Смёл со столика кисти и краски, затем схватил сам столик и швырнул его о стену.

Рокси отпрянула от меня, упёрлась спиной в стену и прикрыла голову руками.

– Я тебя не заставляю, – кровь бурлила злостью, – но! Буду считать, что мужа своего ты предала. Ты не хочешь мне помочь даже такой мелочью. Да что тебе стоит, в конце-то концов – просто раздвинуть ноги и потерпеть несколько минут?! Но нет, ты устраиваешь из этого трагедию и прикидываешься жертвой. А что я должен поставить крест на мечтах и стремлениях всей жизни – тебе наплевать! Конечно, твоя дырка гораздо важнее таланта мужа! Убирайся. Собирай шмотки и свали с глаз моих долой. Мне такая жена, которая даже не хочет понять меня и поддержать, не нужна! Пошла вон!

Она разрыдалась и медленно сползла по стене на пол.

Пульс бешено стучал в моих висках. Обида переполняла всё моё существо. Почему всё так несправедливо устроено? Почему одарённые, талантливые люди должны выпрашивать у серых посредственностей каких-то подачек? Почему должны перед ними унижаться?

Как она не понимает, что я уже пошёл на тяжёлый компромисс с самим собой, чтобы просить её об одолжении? И вместо того, чтобы понять меня и максимально смягчить моё положение, пойти навстречу, она ещё фордыбачится, выставляя себя великой благодетельницей в случае своего согласия?

Она реально не понимает, как ей повезло с тем, что её заметил такой мужчина, как я? Да она должна пылинки с меня сдувать, жизнь свою никчёмную положить только на то, чтобы обеспечить мне условия для моей работы! Любыми способами!

Но нет, вместо этого я должен терпеть все эти тупые истерики и хотелки чёртовых баб!

Рокси продолжала жаться возле стены и шмыгать носом. Кисти валялись на полу, холсты, перетянутые верёвками, напоминали разбитые парусники после морской бури.

Я вдруг почувствовал острую необходимость вырваться из замкнутого пространства, до краёв заполненного негативом, и очутиться на свежем воздухе, чтобы иметь возможность вдохнуть его полной грудью.