Маша Брежнева – Сын врага отца (страница 34)
— Сам иди к психологу, — шепотом посылаю Ковалевского.
— Тим, мне просто смотреть на тебя больно, ты постоянно хмурый и тревожный. Возьми себя в руки, Левин не так уж и страшен.
— Легко говорить, когда отец твоей девушки — не твой тренер.
— Шумский. Посмотри на меня, — он реально вынуждает повернуться и сфокусироваться. — У вас все будет хорошо, просто нельзя опускать руки. Я же видел, как Мила смотрит на тебя и как смотришь на нее ты. Да ты и сам это знаешь, не мне тебя учить. Когда во взгляде столько любви, просто не может быть плохо.
— А я даже не говорил, что люблю ее.
— Ну вот попробуй, может, это и есть те самые волшебные слова, которых вам не хватает. Я серьезно.
Его последняя фраза тонет в шуме звонка, а уже через десять секунд в аудитории появляется препод. Я пытаюсь загрузить голову учебой, но настырные мысли даже и не думают сбегать. Фак, но Коваль, наверное, прав. Я слишком долго тяну с самым главным.
Ночь, улица, фонарь, но не аптека, а Рябиновая улица, ставшая у меня регулярным пунктом посещения. Я, выключив байк, стою у ворот дома Левиных и пытаюсь дозвониться до Милы. Надеюсь, ее там не заперли в темной комнате, ведь всегда есть вероятность, что ее отец пойдет на крайние меры. Но вот она все-таки берет трубку. Выходит, связь со мной пока держится.
— Выйдешь? — прошу ее сразу без приветствия. Здоровались уже. Мы ведь постоянно переписываемся в свободное время, это самый доступный способ общения. Жаль, что свободного времени, увы, крайне мало.
— Тим, уже поздно, а отец еще не спит.
— Ну так и скажи ему правду.
— О том, что я на ночь глядя иду к тебе?
— Да. А сколько можно скрывать? И дальше будем по форточкам прыгать?
— Тим, что случилось? — мне кажется, она искренне не понимает, почему я заявился так поздно и требую все рассказать ее отцу. Наверное, Коваль со своим промыванием мозгов на меня так подействовал, а может, просто звезды сошлись, но я устал быть тайным парнем. Правда. Более того, я уверен, что Даниил Алексеевич все понимает, он ведь умный мужик. Неужели решил, что он запретил Миле, а она послушалась? Он же не первый день ее воспитывает.
— Случилось то, что я больше не могу по-старому, Мил. Не хочу прятаться от него, смотреть, как ты постоянно выкручиваешься, прикрываясь то дедушкой, то Кареном, то Риной. Понимаешь, Мил, я не твой дедушка, не Рина и не Карен. Для меня это все серьезно, я больше не могу и не хочу быть официально никем. Я не хочу прятаться, правда, мне не двенадцать лет.
— Шумский, а почему вот так резко? Просто приехал, начал уговаривать, начал свои какие-то условия диктовать, — ощущаю даже через телефон, как она негодует. Знаю, она быстро закипает, но сейчас считаю, что я абсолютно прав. Хочет — пусть кипит, потом остынет и подумает.
— А сколько еще тянуть? До твоего дня рождения? Нового года? Восьмого марта? Пока восемнадцать не исполнится? Или ты серьезно уже так рассуждаешь, что нас устроит обоих просто ждать?
— Хорошо, я выйду. Но если я выйду со скандалом или меня не выпустят вообще, знай, что все пошло не по тому месту, — говорит, явно поджав губы. Мне хоть и не видно, но ощущается прекрасно. За два с половиной месяца, проведенных рядом с Милой Левиной, я достаточно изучил ее мимику, жесты и интонации. Знаю их прекрасно.
— Жду, — бросаю коротко и отключаясь, пока она не передумала. Нет, не то чтобы она чего-то боится, но рисковать не хочет.
Наблюдаю за домом, вглядываясь в зашторенные окна с улицы. Уверен, где-то там смотрят на меня близнецы Левины. Они тоже, кстати, называют меня «депрессником», слово даже целое придумали специально. Им-то откуда знать, не понимаю, в депрессии я или нет. Тоже мне специалисты.
Хотя, боюсь, они правы. Ворчливым стал, как старый дед какой-то в свои девятнадцать.
— Привет, Романович, — «снеговик» по имени Мила встречает меня у калитки. На рыжуле белая куртка-дутик, которая реально вызывает у меня ассоциацию со снеговиком.
— Я так понимаю, отец тебя не съел не выходе?
Целует меня, но холодно и как-то не очень приветливо.
— Братья отвлекли, в свое время ты прикормил правильных и верных агентов себе в помощь. Кроме них никто не знает, что я тут.
— Мила, давай пойдем и все расскажем твоему отцу? Вот прямо сейчас. А какая разница, сегодня или завтра? Не думаю, что к этому можно подготовиться. Слова не выучишь наизусть, это не доклад в школе или универе. Зачем бесполезно тянуть?
— Кто-то на тебя подействовал, — смотрит на меня, будто увидела на моем лице что-то подозрительное. — Отец? Мама? Андрей?
— Бинго с последней версии. Да, мы разговаривали с Ковалем, и я понял, как удачно все выглядит со стороны. Не хочу так больше.
Даже в темноте вижу, как раздуваются ее ноздри от злости. Если бы могла, прибила бы меня сию секунду и бросила тут под забором.
— А может, тебе проще найти себе кого-то попроще, Тим? Ровесницу без папы-тренера?
— Ах вот как ты считаешь. Интересно. Все сказала? — ледяным тоном спрашиваю.
— Все, — так же коротко и грубо отвечает.
— А теперь идем к твоему отцу. Идем и все рассказываем, — дергаю калитку на себя и захожу во двор Левиных самым решительным шагом.
Глава 33. Левина
С ума сошел! Бежит напролом, аж пятки сверкают. Решил «сдаваться» окончательно и бесповоротно. Да, я понимаю все, но вот так резко, не договариваясь…
Шумский, Шумский. Ну еще бы с ноги отрыл дверь в дом своего тренера! Бесстрашным стал каким-то, а еще буквально день назад все было иначе, даже подобных разговоров никто не заводил. Не скажу, что мы просто молча смирились со своим положением, но вроде бы решили пока отпустить ситуацию. Отец, как мне казалось, тоже глаза закрывал на все, догадывался же, что я все равно с Тимом.
А тут…
— Шумский! А ну стой! — догоняю его и торможу прямо перед входной дверью в дом. Ровно за секунду до катастрофы вселенского масштаба. — Ты реально прямо сейчас пойдешь к моему отцу?
— Да. А чего ждать? Пойду сейчас. Если он мне звездюлей пропишет, какая разница, будет это сегодня или завтра? Мне от этого мягче не будет. Так что нет смысла меня сейчас останавливать, пойдем и сделаем это вместе.
Не хочу больше отнекиваться и соглашаюсь на его вариант. Мы вместе заходим в прихожую, разуваемся, снимаем верхнюю одежду, после чего я веду Тимофея на кухню — именно там мои братья-заговорщики должны были отвлекать отца, пока я прошмыгнула мимо.
Папа видит Шумского. Как говорили сто лет назад, это искра, буря, безумие. Искренне и всеми силами пытаюсь вызвать в себе гены деда, чтобы сейчас сыграли они. Мне нужно быть храброй перед таким разговором.
— Тимофей? — папа впадает в ступор от наглости одного блондинистого мальчика.
— Добрый вечер, Даниил Алексеевич. Да, это я. Понимаю, вы, наверное, не очень рады меня видеть...
— В своем доме на ночь глядя точно не рад, — отец произносит просто ледяным тоном.
— Я хочу, чтобы вы меня выслушали, — озвучивает свое желание Тим.
Главное, чтобы тебе не пришлось закатать губу, милый.
— Мила? — папа переводит взгляд на меня.
— Да, папуль?
— Хватит мозги мне пудрить. Это ты его сюда притащила?
— Даже и не планировала, — выдаю честно. Тим, может, сейчас будет обижен, но как бы сам нарывался. Переживет.
— Садитесь, — коротко и четко говорит отец, но мы оба продолжаем стоять. — Отдельное приглашение нужно? Садимся. А вы брысь отсюда, — добавляет по отношению к мелким, которые предыдущую сцену смотрели как в театре.
— А может...
— Не может, — батя грубо прерывает наглую попытку Макса остаться.
Знаю я этих засранцев, под дверью будут стоять и подслушивать. Они же стараются посодействовать нам с Тимофеем в меру своих возможностей, но мешаться под ногами тоже, конечно, любят, куда они без этого.
— Ну паааап, — клянчит Марк, тоже безуспешно.
— Я сказал, вы уходите, а вы садитесь, — и снова обращается ко мне и Тиму.
Вот насколько я уже привыкла к этому командному тону и умею при желании вить веревки из его обладателя, но тут даже мне сложно. Сдаюсь и медузкой растягиваюсь по сидению. Недовольные близняхи шумно и в обиженном настрое покидают кухню, а мы с Тимофеем Романовичем остаемся какими-то добровольными заложниками ситуации, если так вообще бывает.
— Я вас слушаю внимательно, — отец складывает руки в замок на столешнице и явно ждет, когда мы начнем. Ну как мы, Шумский вообще-то. Кто все задумал, тот пусть и отдувается. — Ничего не хочешь сказать мне, Тимофей? Ты же так стремился.
— Хочу. Не буду тянуть резину, вы этого не любите. И я не люблю. А вот вашу дочь люблю и даже очень.
На этом моменте я чуть не падаю с места. Закашливаюсь, прикрыв рот рукой, встаю и тянусь к стаканчику, чтобы налить воды. Аж в горле пересохло после этой фразы Тимофея.
И главное, мне ведь заранее не говорил такого, я морально не была готова услышать «люблю» и не растаять. Хотя, наверное, каждый раз, когда твой близкий человек произносит «люблю», внутри тебя что-то переворачивается. В хорошем смысле, конечно. Не отрывается и падает к пяткам, а просто закручивается в пружину, разжимается и током разносится по всему твоему телу.
Никогда в жизни не слышала таких слов от парня. Я понимаю, в мои почти семнадцать в этом нет ничего страшного, но все же... Когда слышишь это впервые, очень остро ощущаешь весь спектр эмоций. А главное... Пожалуй, мне хочется ответить Тимофею, но только не при папе. Однозначно нет.