Маша Брежнева – Сын врага отца (страница 33)
Кот из дома, мыши в пляс? Так это называется? Я о том, что Мхитарян перешел в какую-то фазу активных действий ровно тогда, когда я заболела и оказалась на больничном. Хотя мне казалось, что он вообще ничего предпринимать не будет, он ведь так и позиционировал.
Заболоцкая:
Зачем вот только Каренчик должен быть похож на Коваля, вообще не пойму. И для чего Рина их сравнивает? У меня вот нет никакого желания сравнивать моего Шумского с другими. Тим — единственный такой, самый лучший для меня, даже если другие пытаются переубедить в обратном. Даже если другие — это мой собственный отец. А Заболоцкая вот решила накидать сравнительную характеристику.
Заболоцкая:
Решаю остановиться на этом и дальше не обсуждать. Как объяснить Рине, что она ничем не хуже, просто взять и резко начать обращать внимание на Карена, особенно еще и начав встречаться с другим, — это странно? Лучше буду молчать, тем более, я вообще хотела лечь спать. Мне надо сначала полностью выздороветь и прийти себя, и уж тогда я возьмусь за свою подругу. И за себя саму тоже. Мне бы для начала в своей жизни порядок навести.
Еще пару дней я отлеживаюсь дома, при этом благодаря высоким технологиям не пропускаю уроки — подключаюсь к ним онлайн. Валяюсь на кровати, замотавшись в плед, с отключенной видеотрансляцией меня, но при этом с работающим видео урока. Слушаю, но в одно ухо влетает, из другого вылетает. Приходится собирать себя в кучу, чтобы понимать хоть что-то. Чем дальше в лес, тем больше дров... Или чем ближе к выпускным экзаменам, тем страшнее все. А это еще только октябрь.
После выходных я возвращаюсь в школу. Мхитарян на удивление уже находится за нашей общей партой и ждет меня, хотя обычно в школу не торопится. Прикрылась лавочка сидения с Риной? Похоже, что так. А ведь я даже у него самого не спрашивала ничего, только со слов Заболоцкой знаю. Каренчик по большей части молчал, только спрашивал, как я себя чувствую.
— Соскучился, родной? — падаю на соседний с ним стул и бросаю рюкзак прямо на крышку парты.
— Привет, рыж. Очень соскучился, — улыбается, но не спешит обнимать меня. Для него это в принципе лишнее проявление чувств, так еще и девушка я теперь занятая.
— Так скучал, что даже зачем-то сидел с Заболоцкой, — ловлю первый же удачно выпавший мне случай съязвить.
— Она сама ко мне села, — и глазом не моргнув, отвечает Мхитарян.
Да в смысле? Эти двое меня с ума сведут. И главное, мне бы реально собой заняться, пока батя в монастырь на Север не отправил подальше от белобрысой головы Шумского. Но я почти круглосуточно занимаюсь только одним — попытками разобраться в происходящем. Хотя мысленно все время возвращаюсь к тому, что задвигал сосед Рины, наш любимый всезнайка Алексей Сергеевич: сами разберутся. Вот, кажется, уже и сами разбираются без меня, только не очень успешно.
— Да ты врешь, — отрицаю слова Карена.
— Нет. Я мог бы тебе посоветовать спросить у самой Рины, но ее еще нет. Да и по-честному, я не советую. Я запутался, что в ее светлой головушке, особенно после того, как она связалась с мальчиком-длинные-реснички.
Давлюсь то ли кашлем, то ли собственным смехом, потому что про реснички правда смешно, а еще потому, что солидарна с Мхитаряном. Что за мысли поселились в голове Заболоцкой — вопрос, на который у нас нет ответа.
— Я с тобой согласна, друг. Все это странно, но лично мне сейчас еще интереснее, как все-таки батю победить. Мы с Тимом уже и через его родителей зашли, но легче не стало. Разве что еще сложнее.
— Что-то страшное?
— Ну вот представь, ты любишь девушку, а у тебя ее уводят, — успеваю ляпнуть быстрее, чем подумать, и мысленно уже отвешиваю себе подзатыльник. Хороша подруга! По самому больному бьет. Поэтому тут же добавляю самую главную отличительную деталь. — И уводит твой лучший друг, с которым ты делился всем и всегда.
— Офигеть. Это про кого?
— Про отца моего. Не догадываешься, к чему клоню? Мой отец и мама Тима — те самые парень и девушка. А тот, кто увел — друг бати и папа Тимофея в одном лице. Да, я не очень удачное место выбрала, чтобы это рассказать. Но теперь уже ты все знаешь. И что мне делать, Каренчик?
— Даниил Алексеевич уже разговаривал с родителями твоего Шумского, да? А они на вашей стороне?
— Абсолютно. Единственный, кто против, — это папуля. Я бы сказала «весь мир против нас», но против только папочка. И волшебного рецепта для этой ситуации просто не существует.
— Твой папа не сможет запрещать вечно. Ты взрослая уже, через год восемнадцать стукнет.
— Проблема в том, что только через год, а не через пару месяцев, как тебе. Легко говорить, когда сам одной ногой совершеннолетний, — фыркнув, отворачиваюсь от него и разглядываю дома в окне. Очень интересно, конечно, я ведь и без того наизусть знаю их расположение и чуть ли не каждое окно ближайших многоэтажек.
— Так не говорят. «Одной ногой совершеннолетний». И как только ты это придумала, рыж? Ладно, совет только один: еще раз поговори с отцом. Спокойно, когда он будет не в состоянии сильно спорить и доказывать свою правоту. Запасись аргументами и терпением. В основном даже вторым пунктом. Однажды любовь все равно победит, — щелкает меня по носу и сам тут же теряет фокус, переключаясь с моего лица на лицо только что вошедшей в класс Рины.
Хмм, будем надеяться, что Мхитарян совершенно верно говорит. Да будет так, Каренчик, и у тебя, и у меня.
Глава 32. Шумский
— Помнишь старую присказку? Каждое утро в нашем заведении начинается одинаково, — такой фразой встречает меня с утра пораньше на парах Коваль.
Сказать честно, в октябре я подзабросил походы в универ. Больше тренировался, часто оставался тренить дополнительно в гордом одиночестве, совместно с вратарем или группой энтузиастов из молодежки клуба, которые меня прекрасно помнят по прошлому году совместных выступлений. Были выезды, и перед ними я предпочитал выспаться, а не потащиться на учебу. А самое главное, я таким образом выплескивал негативную энергию. Ничего не изменилось, Лёва не отошел, встречаться нам с Милой так и не разрешил, поэтому до сих пор мы все делаем тайком.
— У вас, может, и одинаково, но без меня, — отвечаю, по привычке швыряя рюкзак себе под ноги и входя носом в парту.
— Тебя скоро преподы в лицо не смогут вспомнить.
— Да и пофиг.
— Шум, не в твоем стиле так долго в депрессии находиться, — любимый зануда и не пытается отстать от меня.
— Я не в депрессии, — отбиваюсь и демонстративно отворачиваюсь, подложив сложенные руки под лицо в качестве подушки. В чем-то Коваль прав — я реально делаю так всегда, как только прихожу к первой паре. Просто бывает это редко.
— Шум, я в курсе, что все по-старому, — нет, он все-таки лезет со своими разговорами.
Ну конечно, все он знает. Ему ведь никто не запрещает общаться с Риной, вот они и видятся регулярно. В силу возможностей своего расписания, ведь у Коваля столько же тренировок, как и у меня, а у Рины допники и репетиторы, как у Милы. Просто дополнительно палки в колеса им никто не вставляет.
— Все по-старому, ты прав. Не знаю, в какой момент я опустил руки и согласился на эти тайные свидания. Начинаю уже ощущать себя каким-то недоделанным парнем, честно.
— И это не в твоем стиле. Что с тобой такое? Упадок сил что ли? Сходил бы к маме, анализы сдал там, не знаю.
Вынужденно отрываюсь от парты, протираю глаза ладонями, чтобы хоть как-то веки разлепить, зажмуриваюсь сначала от яркого электрического света, который толчком врывается в мое сознание.
— Ты как батя, бесите прям. Он тоже советует мне у мамы подлечиться. Нормально все со мной. НОРМАЛЬНО, — повторяю, повысив голос.
— Тогда, может, к психологу? — он произносит это и сам улыбается. Очень вовремя, потому что я собрался как раз перейти на маты.
Хотя тут ситуация такая, хоть маты, хоть крики, хоть головой об стену. Больше ни одного разговора с Левиным на тему моих отношений с его дочерью у нас не было, а свиданий с ней самой было... По пальцам можно пересчитать.
Я пытался выяснить у мамы, что пошло не так, когда она общалась с Даниилом Алексеевичем, почему не смогла его переубедить. Но был ли вообще смысл в этом моем вопросе? Уверен, мама хотела как лучше, ей ведь тоже неприятно видеть, что я в депрессию скатываюсь, даже если это отрицаю.
И с Кареном, другом рыжули, мы тоже обсуждали ситуацию. Я даже не знаю, для чего, потому что жаловаться на жизнь не люблю, а чьи-либо советы в этом деле мне все равно не помогают, даже если пробую их воплотить в реальность. Скоро уже в городе елки станут наряжать, начнется предновогодняя лихорадка, надо будет думать о подарках. А знакомились, когда еще в футболке можно было днем по улице ходить.
Я очень рад, что Мила со мной, но жить в постоянном страхе перед ее отцом тоже не могу и не хочу. Нет ни единой мысли о том, чтобы расстаться и все прекратить, но смотреть на Коваля, у которого с Заболоцкой все совершенно спокойнее и проще, я тоже не могу. Это даже не зависть, это, скорее, острое чувство мировой несправедливости.