Маруся Хмельная – Нелюбимая (страница 15)

- Говори! – он мог крикнуть, ударив кулаком по столу, от которого вздрагивали хрустальные бокалы. – Скажи хоть слово! Признай, что ты довольна! Что ты получила титул, власть, а мое дурацкое чувство к этой девчонке тебя никогда не волновало! Ты просто пешка в игре своей матери! Соучастница!

Обвинения били, как молотом. «Соучастница». Это слово било сильнее всего. Потому что в нем была доля правды. Я не остановила их. Я согласилась на эту фарсовую свадьбу. Я была частью механизма, сломавшего его и Мисси.

Но я не опускалась до крика в ответ. Не оправдывалась. Я просто ждала, пока буря пройдет.

Смотрела на него с тем достоинством, которому меня научили с детства – достоинством льдины, несущейся в бурном потоке, но не позволяющей ему разбить себя вдребезги.

Внутри? Внутри все кричало. От боли за него. От стыда. От одиночества. Но крик оставался внутри, запертый за толстыми стенами льда.

Я не люблю его

, – твердила я себе снова и снова.

Он партнер по несчастью. Объект долга. Ничего больше. Чувства – слабость. Слабость в этой игре смертельно опасна.

Единственным моим свидетелем был огромный панорамный витраж в гостиной, выходивший на восточную сторону поместья. И сад за ним. И… узкая улочка, видимая вдалеке, ведущая в Нижний Город.

Именно там, у этого витража, я однажды застала его. В тихий, предрассветный час. Я не могла спать (сон стал редким гостем), вышла попить воды. Он стоял, прижав лоб к холодному стеклу, его фигура была сгорбленной, беспомощной. В руке он сжимал что-то маленькое, темное. Я замерла в тени колонны.

Он не видел меня. Его взгляд был прикован к той далекой улочке. К слабому огоньку в окне крошечной мастерской, едва различимому на рассвете. Ее мастерская.

Он смотрел на этот слабый, едва различимый огонек с такой тоской, с таким немым отчаянием, что у меня сжалось сердце.

Он не шел туда. Он знал, что не имеет права. Что его присутствие только принесет ей боль и опасность. Он просто… смотрел. Как на единственную звезду в своем личном аду.

Пальцы его сжимали тот маленький предмет – кусочек обожженной глины? Ракушку? Медальон? – так крепко, что побелели костяшки.

Тогда я поняла всю глубину его мучений. Он не просто злился. Он умирал по частям.

Каждый день в этой золотой клетке, рядом со мной – символом его поражения, – был для него пыткой. Его пламя не гасло – оно тлело, медленно прожигая его изнутри, отравляя дымом тоски и бессильной ярости.

Я тихо отступила в тень, оставив его наедине с его болью и далеким огоньком. Никакого злорадства. Только ледяная горечь и щемящее понимание: мы оба были узниками.

Он – узником своего долга и потерянной любви. Я – узником своего долга и ледяного достоинства, за которым пряталась невыносимая пустота.

Ад был не в его криках – ад был в этом молчании. В этом вечном холоде между нами. В знании, что где-то там, за окном, гас огонек, который был для него всем, а для меня – лишь болезненным напоминанием о цене нашего «спасения». И конца этому аду не было видно.

Глава 19

День, когда мы столкнулись с первым совместным испытанием, начался с утра, когда Дилан впервые провел ночь не дома. Кровать в гостевой, которую он превратил в свои покои, осталась нетронутой. Я знала это, потому что ледяная пустота в нашем общем доме была громче любого шума. Он не пришел.

Впервые за все время нашего вынужденного сожительства он переступил черту, которую до этого лишь яростно очерчивал своим молчаливым страданием.

Я не спала. Вода в кубке на моем прикроватном столике за ночь покрылась тонкой ледяной корочкой без моего приказа – просто отзываясь на холод, исходящий изнутри меня.

Поэтому, спустившись на рассвете в столовую, я не удивилась, увидев его там. Он только что пришел, весь пропахший ночной прохладой, дымом и чужими духами. Дешевыми приторными духами, не теми изысканными ароматами, что окружали наших придворных дам.

Он был в той же одежде, что и вчера, его великолепные огненно-каштановые волосы были всклочены, а на лице застыла маска измученной ярости и стыда, которые он даже не пытался скрыть.

Мы не сказали друг другу ни слова. Он бросил на меня один-единственный взгляд – быстрый, колючий, полный немого вызова и чего-то еще, что было похоже на ненависть к самому себе. Затем тяжело опустился в кресло, отведя глаза, и машинально потянулся к кофейнику. Его пальцы слегка дрожали.

Именно в этот момент весть пришла, как удар гонга в тишине нашего молчания.

Гонец, покрытый пылью и потом, едва держался на ногах в холле «Пристани Феникса».

- Южный Рудник, милорд Дилан! Обвал в штольне «Темное пламя»! Там люди... десятки! Перекрыт выход! И... и магические датчики щитов показывают нестабильность! Газы скапливаются!

Чашка с крепким, обжигающим кофе, которую Дилан только что поднес к губам, выскользнула из его пальцев и разбилась о каменный пол, расплескав черные брызги, словные капли дегтя.

Он замер на секунду, побледнев, а затем лицо его залила багровая краска. Янтарные глаза вспыхнули ужасом, который мгновенно превратился во всепоглощающую ярость. Ярость, которая искала выхода и теперь его нашла.

- Выкатить из гаража «Молнию». Немедленно! – он уже мчался к выходу, срывая с вешалки дорожный плащ.

Его магия огня вспыхнула неконтролируемо – факелы в зале взметнулись выше, воздух затрещал от жара, пахнувшего паленым.

В этот миг он был похож на загнанного зверя, рвущегося к своей стае, чтобы защитить ее или умереть пытаясь.

Я откинула в сторону отчет о поставках оберегов. Холодная волна прокатилась по моей спине, заставив лед в моем кубке наверху треснуть. Люди, там под землей…. Ловушка… Газы... И вечно нестабильное Пламя Глубин, пульсирующее под нашим шатким заклятием. Это был кошмар, который перевешивал все личные драмы.

- Я еду с тобой, – сказала я, голосом, не терпящим возражений.

Он даже не оглянулся, уже исчезая за дверью. Мой приказ замершему в ужасе дворецкому о сборе магов-гидрологов Дома Маринеров прозвучал через секунду.

- Немедленно свяжитесь с моим отцом! Пусть вышлет к руднику наших лучших гидромантов-целителей и инженеров по оберегам! И подготовьте мою сумку с инструментами и целебными концентратами!

Я выбежала на залитую первым солнцем мостовую внутреннего двора как раз в тот момент, когда из гаража с оглушительным ревом выкатилось чудо техномагии и чистой дерзости.

«Молния» Дилана была не просто мобилем. Это был хищный зверь. Длинный, низкий, стремительный остов из закаленного вулканической сталью сплава был покрыт пластинами червленой эмали, сквозь которые проступали золотые прожилки, словно раскаленная лава.

Сзади располагались сдвоенные сферы из темного обсидиана – колеса, парившие на ладонь над землей, испуская низкий, зловещий гул и оставляя за собой легкую дымку искаженного магией воздуха. Спереди вместо фар пылали два сгустка чистого, контролируемого огня – глаза разъяренного саламандра. От всей машины исходил жар и запах озона, серы и могущества.

Дилан уже был за причудливым рулем, собранным из полированного латунного сплава и темного дерева. Его пальцы сжали его так, будто он пытался выжать из него саму суть скорости.

Он не стал ждать, пока я усядусь – мобиль уже рванул с места, едва я успела вскочить на подножку и упасть в кожаное кресло пассажира. Дверь захлопнулась сама собой.

- Пристегнись! – рявкнул он, и это было единственное, что он мне сказал.

Следующие мгновения стали смесью ужаса и странного восхищения. «Молния» вынеслась за ворота «Пристани Феникса» с такой скоростью, что у меня перехватило дыхание. Город превратился в размытую полосу цвета и света.

Это была не езда, Дилан рубил пространство, как клинком. Он ввинчивался в повороты, заставляя обсидиановые сферы визжать от напряжения, проскакивал перекрестки за мгновение до того, как их пересекали другие мобили, заставляя водителей ругаться и шарахаться в стороны.

Я вцепилась в подлокотник, костяшки пальцев побелели. Моя магия воды инстинктивно среагировала на адреналин и страх – тонкая, невидимая глазу пленка инея покрыла мою кожу, пытаясь остудить жар, идущий от Дилана и от раскаленного корпуса мобиля.

Внутри все сжималось в ледяной комок. Каждый резкий поворот, каждый лихой обгон заставлял мое сердце замирать. Это было безумие. Это была безрассудная, огненная ярость, воплощенная в движении.

Я рискнула взглянуть на него. Его лицо было напряжено до предела, челюсть сжата, глаза прищурены и прикованы к дороге. В них не было и тени того легкомысленного бунтаря или надменного аристократа. Была только концентрация на дороге. Он был един с этой машиной, с этой дорогой, с этой целью.

Он гнал вперед не только «Молнию», но и самого себя, сжигая все на своем пути – страх, сомнения, ярость – превращая их в топливо.

И в этом безумном вихре скорости и страха я, к своему ужасу, почувствовала странное… доверие. Он был безрассуден, да. Он вел себя как одержимый. Но он не терял контроля.

Каждое его движение было выверенным, каждая реакция мгновенной. Он знал каждую пядь этой дороги и все возможности своей «Молнии». Он не пытался убиться. Он пытался не опоздать.

Я стиснула зубы, подавив рвущийся крик предупреждения, когда мы на полной скорости пронеслись под едва поднявшимися воротами в зону рудника.