Маруся Хмельная – Нелюбимая (страница 16)
Мы мчались к клубам черного дыма, поднимавшимся над силуэтами шахтных вышек. И я поняла, что в данный момент нет никого, кому я доверила бы свою жизнь больше, чем этому обезумевшему от горя и ярости магу огня за рулем его пылающей колесницы.
Южный Рудник сейчас был адом под землей.
Хаос. Крики. Пыль, смешанная с запахом страха и сероводорода. Родственники запертых в ловушке рабочих метались у заваленного входа.
Маги огня из свиты Дилана тщетно пытались прожечь завал – камень плавился, но тут же остывал, смешиваясь с грунтовыми водами, создавая еще более прочную пробку.
Дилан орал приказы, его фигура металась в клубах пара и дыма, его собственная магия, нестабильная от паники и ярости, больше вредила, чем помогала. Каждый выброс пламени мог спровоцировать новый обвал или воспламенение газов.
- Отойди! – крикнула я, подходя. Мой голос, усиленный магией воды, разрезал гул, как лезвие. Дилан обернулся, его взгляд был диким. – Ты усугубляешь!
Глава 20
Я отодвинула Дилана, чтобы освободить себе место для маневров.
- Они там умирают! – заревел он в ответ, но в его глазах мелькнуло что-то кроме ярости – отчаяние, граничащее с безумием.
Я не стала спорить. Время и так текло как песок сквозь пальцы. Я закрыла глаза на долю секунды, отбросив страх, отбросив его ненависть, отбросив всё, кроме задачи.
Магия воды внутри меня, обычно сжатая в ледяной шар, развернулась. Не как бурный поток, а как сеть тончайших нитей, уходящих в землю, в скалу, в трещины завала.
Я почувствовала воду – грунтовые потоки, влагу в камне, слезы и пот людей под завалом. И я почувствовала давление. Где скала готова обрушиться снова.
- Маги земли! – моя команда была четкой. – Стабилизируйте точки здесь, здесь и здесь!
Я указала пальцем на невидимые для других слабые места в породе над завалом.
- Гидрологи! Отводите воду из тех трещин! Не давите на завал!
Потом я сконцентрировалась. Подняла руки. Из воздуха вокруг, из самой земли потянулись струйки влаги. Они сгущались, затвердевали не в хрупкий лед, а в монолитные, прозрачные как алмаз опоры.
Ледяные колонны, точно вставленные в зоны максимального напряжения породы, подпирающие свод там, где он вот-вот рухнет. Одновременно я направляла подземные воды прочь от зоны обвала, создавая дренажные каналы, чтобы снизить давление на завал изнутри.
Это был танец на лезвии ножа. Требующий ледяного спокойствия, абсолютной концентрации. Каждая моя мышца была напряжена, ум работал с бешеной скоростью, просчитывая напряжения, потоки, риски. Мир сузился до магии камня, воды и льда.
Видя, что завал стабилизируется, Дилан, бросился организовывать людей.
- Ломы сюда! Аккуратно! Пробиваем здесь! – его голос, теперь без истеричной ярости, но полный командной силы, ревел над грохотом работ.
Он работал рядом со мной, используя свою магию огня точечно – чтобы нагреть и быстро охладить металл ломов, делая его прочнее, чтобы выжечь мелкие обрушения на пути пробиваемого тоннеля. Наши стихии не сливались, но они дополняли друг друга в этой отчаянной попытке спасения.
Прошло три часа. Три часа адского напряжения. И вот – первый замученный, запыленный, но живой рабочий выбрался из пробитой щели. Потом второй. Третий. Радостные крики, слезы, объятия.
Дилан стоял, опершись о грязную скалу, тяжело дыша. Он был покрыт сажей и потом, его руки кровоточили. Он смотрел на меня.
Я стояла неподалеку, опустив руки. Ледяные опоры начинали таять под землей, их работа была сделана. Я чувствовала леденящую пустоту после такой концентрации силы. И его взгляд.
Не благодарность. Не тепло. Но... признание. Глубокая, усталая оценка. Он увидел силу наследницы Маринеров. Хладнокровие и компетентность, спасающую жизни там, где его собственная ярость оказалась бесполезной.
Он кивнул. Один раз. Коротко. Голос его был охрипшим от пыли и криков, но слова были четкими:
- Спасибо, Мелани.
И в этом было больше, чем за все предыдущие недели. Уважение к человеку действия. К партнеру по спасению жизней. Ледяная стена дала первую, почти невидимую трещину.
Эйфория от спасения людей была недолгой.
Вернувшись в "Пристань Феникса", покрытые грязью и смертельно усталые, мы едва переступили порог, как к Дилану подошел его верный слуга, Торвин, служивший ему с детства. Его лицо было серым, глаза избегали встречи с Диланом.
- Милорд... – он протянул сложенный листок бумаги. Почерк был женским и художественно красивым. – От... от нее. Передали сегодня утром.
Дилан схватил записку. Его усталость мгновенно испарилась, сменившись лихорадочным предчувствием.
Он развернул листок, пробежал глазами. Я видела, как кровь отливает от его лица, сменяясь смертельной бледностью, потом приливом багровой ярости. Его руки задрожали. Записка упала на пол.
- Нет... – прошептал он. Потом голос набрал силу, переходя в рев. – НЕТ!
Он схватил ближайшую вазу с цветами и швырнул ее в стену. Фарфор разлетелся на тысячи осколков.
- ОНА НЕ МОГЛА! ОНА ОБЕЩАЛА ЖДАТЬ!
Торвин стоял, потупившись.
- Она... она уехала, милорд. На рассвете. В Казарию. С торговым караваном. Она сказала... сказала передать, что так лучше для всех. Что вы свободны.
- СВОБОДЕН?! – Дилан захохотал, и это был самый страшный звук, который я когда-либо слышала. Звук разбитого сердца и разума. – Я ЗАКЛЮЧЕН В ЭТОЙ ЛЕДЯНОЙ МОГИЛЕ! А ОНА... ОНА...
Он метнулся по залу, как раненый зверь, сметая все на своем пути.
Потом его взгляд упал на меня.
Я стояла все в той же пыльной одежде с рудника, еще не успев смыть следы нашей общей победы и его недавней благодарности. В его глазах горел ад. Чистая, ничем не разбавленная ненависть.
- Ты! – он шагнул ко мне, его дыхание было горячим и прерывистым. – Ты довольна?! Это твоя победа! Твоя и твоей проклятой матери! Вы добились! Вы не просто заперли меня здесь! Вы отняли у меня ЕДИНСТВЕННУЮ ПРИЧИНУ ДЫШАТЬ! Вы сломали ее! Вы вынудили ее уйти!
Он был в сантиметре от меня. Меня обдавал запах пыли, пота и безумной ярости.
- Она ушла, потому что я... я был слаб! Потому что я не сдержал слово! Потому что я...
Его голос сорвался. Он не сказал, что произошло, но я поняла. Все поняла.
Эта ночь
.
После долгой разлуки, после его тоски, после, возможно, его отчаянного визита... Они не устояли. Одна ночь. Последняя вспышка их обреченной любви. И утром... она уехала.
Чтобы освободить его? Чтобы спасти себя? Чтобы не быть причиной его мучений в этом браке? Неважно. Для Дилана это был конец.
- Я ненавижу тебя, – прошипел он, и в этих словах не было театральности, как в прошлых срывах.
Это была агония его боли, выжженная дотла душа, обращенная ко мне.
- Я ненавижу этот дом. Я ненавижу этот союз. Я ненавижу каждый вдох, который я делаю рядом с тобой. Ты моя тюрьма, Мелани. И я никогда, СЛЫШИШЬ, НИКОГДА не прощу тебя за это!
Он развернулся и пошел прочь, оставив меня стоять среди осколков фарфора, упавшей записки Мисси и осколков того крошечного мостика уважения, что мы построили сегодня в аду рудника.
Ледяное спокойствие на моем лице было непроницаемым. Но внутри... внутри рухнули те самые ледяные опоры, что держали свод моей души. Боль была огненной, как его ненависть.
Я медленно наклонилась, подняла записку. Всего несколько строк:
«Прости. Я не могу быть тенью. Не могу быть причиной твоей гибели здесь. Будь счастлив. Как сможешь. Забудь меня. М.»
Я сжала бумагу в руке. Магия воды среагировала мгновенно. Листок покрылся инеем, потом замерз, превратившись в хрупкую ледяную пластинку.
Я разжала пальцы. Ледяной осколок упал и разбился о каменный пол, рассыпавшись мелкими, жалкими кристалликами, как наша надежда на перемирие. Ад вернулся.
И на этот раз он горел не только его ненавистью, но и ледяным ветром моей собственной, немой тоски. Качели качнулись вниз, в бездну. И конца падению не было видно.
Глава 21
Атмосфера в «Пристани Феникса» после отъезда Мисси была тяжелее базальтовых плит его фундамента. Дилан превратился в ходячую бурю молчаливого гнева. Его присутствие ощущалось как давление перед грозой – напряженное, опасное.
Он выполнял обязанности с механической точностью, но его глаза были пусты, а любая попытка разговора (даже делового) натыкалась на ледяную стену или короткую, отточенную как кинжал, фразу.
Моя ледяная стена тоже укрепилась. Каждое его «спасибо» на руднике казалось теперь горькой насмешкой, оплаченной потерей Мисси. Мы существовали в параллельных мирах, скованные одним долгом и разъединенные личной трагедией.
Прием в честь посла Казарийского купеческого союза был событием, где нельзя было ошибиться. Стабильность морских путей зависела от этих людей. Все должно было быть безупречно.