Мартын Идов – Гдебри (страница 8)
В таком сумасшедшем, сбивающем дух ритме мы неслись уже около часа. Дорога — точнее, её подобие — вилась по холмистой, выжженной местности. Изредка мелькали проплешины лысых кустов, утыканных острыми, как шипы нарративного саботажа, ветками.
Деревьев не встречалось вовсе. Ландшафт представлял собой унылую помесь пустыни и опаленной степи, покрытую редкой, колючей травой желтоватого оттенка — точь-в-точь недельная щетина на лице алкоголика. Изредка попадались остовы разрушенных построек неясного назначения, изъеденные ветром и прокалённые солнцем до цвета костей.
Но главное — куда ни глянь, вплоть до самого горизонта, земля была усыпана плоскими плитами. Они лежали плашмя, вросшие в почву, и блестели под солнцем, как алмазный панцирь. Словно чешуя гигантских драконов, окаменевшая и разбросанная в беспорядке. Издалека они могли сойти то ли за зеркала, то ли за отполированные до ослепительного лоска металлические пластины. Зеркала, отражающие только небо и пустоту.
Их было не так много, чтобы назвать это россыпью, но достаточно, чтобы пейзаж от них менялся — становился неестественным, нарочитым. Местами плиты сбивались в скопления и слепили глаза ярче, возможно, из-за размеров или угла наклона. Но что страннее всего — ни одна не лежала вплотную к дороге.
Они держались на почтительном расстоянии, будто дикие животные, опасающиеся асфальта и шума машин. Если бы здесь вообще был хоть какой-то шум, кроме нашего.
Я поглядывал в полуоткрытое окно и отстранённо раздумывал о корне их происхождения. И об оставленном позади лазарете. О вопросе, который вертелся на языке, но не находил ответа.
Мы ехали по трассе одни. Не встретили ни одной живой души, ни намёка на движение. Только искрящаяся пустошь, только гул нашего грузовика, разбивающий тишину этого чужого произведения. И мы в нём — главные герои без сценария, мчащиеся на дребезжащей рухляди в неизвестном направлении.
Бежим неизвестно от чего. И неизвестно куда.
Постепенно мои мысли забрели в дебри пространных рассуждений о нашем пути здесь.
Поиск цели — привычный сюжет множества историй. Но для цирюльника это не занимательное путешествие по извилистым тропам литературных вымыслов, а работа. Серьёзная и смертельно опасная. Она вся — сплошная ловушка, начинённая рисками, как динамит нитроглицерином. А искусная рука автора лишь инкрустирует её сюжетными поворотами, часто ведущими не к счастливой развязке, а к гибели.
Именно поэтому в Бюро каждую миссию готовят с дотошностью похоронной команды, снаряжая бойцов в óбрив как в последний путь. Собирая досье на каждую метафору и сканируя Идею произведения до самого ядра… Вот только в нашем случае всё пошло под откос с самого начала. И этот провал заставлял меня снова и снова препарировать события последних суток, выискивая тонкие, почти невидимые нити причинно-следственных связей. Они могли бы, как хлебные крошки Гензеля и Гретель, привести меня к источнику загадки — которая, я всё больше чувствовал, станет для нас роковой.
Последние пару километров дорога превратилась в адское полотно. Покрытие исчезло, остались лишь выбоины да бугры. Брашеру приходилось лихорадочно вертеть рулём, уворачиваясь от ям, больше похожих на кратеры. Нас швыряло по кабине, как шмелей в стеклянной банке.
Перед тем, как меня ударило о потолок кабины всей спиной — отбив хребет так, что в глазах потемнело, — Небигудинов сдавленно выругался:
- Какого херувима!
Он круто вывернул руль и ударил по тормозам. Левые колёса провалились в глубокую яму, и мы оба подлетели, как детишки на батуте. На миг повисли в воздухе — а потом мир рухнул вниз.
Брашеру повезло меньше, я отчётливо услышал хруст его шейных позвонков.
Несколько раз дёрнувшись и радостно хрюкнув на прощание, грузовик заглох. Под капотом что-то заскворчало, засвистело — тонко и жалостливо, словно мотор пытался насвистывать то ли колыбельную, то ли погребальный марш своими клапанами.
На лобовом стекле напротив моего сиденья расцвела небольшая, изящная розочка трещин. В самом её центре алело кровавое пятнышко — отпечаток моего лба.
Небигудинов встретил резкое торможение грудью о стальной руль. Его дыхание стало сиплым, сбивчивым, каждый вдох давался с хрипом. На груди, без сомнения, расцветет тёмно-бордовая гематома. А возможно, пострадали и рёбра — этот звук был слишком мягким и глухим для чего-то хорошего.
Некоторое время мы сидели в оглушающем шоке, приходя в себя, под щелчки и постукивания перегретого грузовика. Потерев ушибленное место, я обнаружил кровь на пальцах. Пришлось вытирать её рукавом белой рубашки со лба. На её некогда кипенной манжете, а сейчас запыленной и уже засаленной, осталось бордовое пятно отдаленно похожее на комету с растрёпанным хвостом.
Мне было душно, в голове мутило, сияние с полей резало глаза. Чтобы хоть как-то прийти в себя я расстегнул несколько верхних пуговиц и справился о состоянии напарника, повернувшись к нему на скрипучих пружинах.
- Хьюстон, у вас проблемы?
Небигудинов скатился в спинку кресла. Одна рука бессильно упиралась в нижний край руля, вторая прощупывала шею. Он немного поворачивал головой с болезненной медлительностью, проверяя степень повреждений. Очки пропали, слетев при ударе, оставив лицо странно оголённым и уязвимым. Несколько карманов разгрузки распахнулись, вывалив наружу скрепки, степлер и пару платков.
Растирая ушибленную ключицу, цирюльник провалился пустым задумчивым взглядом в горизонт, протягивая пряжу мыслей в единое полотно. Потом произнёс отчуждённо, словно в сторону:
- Аварийная посадка. Жертв нет. Сомнения есть.
Он сглотнул, пытаясь сделать глубокий вдох, и скривился от боли. Слова давались тяжело — мешали и свежая травма, и отголоски того кошмара, что начался ещё при переходе.
– Давай-ка оформим привал, командир. Мы здесь без году неделю, а по нам уже неотложка плачет. Ещё один эпизод и мы не дотянем до финала. – Небигудинов обычно хладнокровный, сейчас говорил это чуть ли не обреченно. - Эта рукопись нас сожрет и не подавится.
Потом брашер хмыкнул с недоверием, заметив забавную закономерность. И добавил:
- Ты прислушайся только. Да я теряю шарм! Кто кого обрить собирается…
- Ручку дать для завещания? – без негатива подбодрил я напарника. – Не робей, казак. Сейчас костерок разведем, бульон заварим. Девок закажем. Всё будет.
Я вытолкнул дверь. Ржавые петли взвыли, разбудив скрипом всех покойников за лигу вокруг. Шатаясь как пьяный, я удержался за раскалённую ручку, чтобы не рухнуть на раскалённую же землю.
- Где вообще конец этой «святой земли»? - говоря скорее сам с собой и тряся обожжённой ладонью, я передразнил басовитый голос: — «до заката». Где её край? Может она, как дурной сон, тянется вечно?
И тут же одёрнул себя. Вдруг услышит? Или почует? Заведёт свою мрачную проповедь, а потом кошмары будут сниться. Или, того хуже, эти нищие…
- Чур меня, картонка дурильная, — пробормотал я заклинание против собственной глупости. И страха. — Крестятся они тут или как, Небигудинов? Ладони к лицу прикладывают?
Он не ответил. Собирался с силами, чтобы покинуть грузовик.
Пустошь слепила. Пришлось прикрывать глаза ладонью. Ни деревца, ни камня — ни единой тени, чтобы укрыться от разъярённого солнца. Губы потрескались и горели, требуя влаги.
Второй цирюльник повторил за мной этот дурацкий этюд с визжащей дверью — и добил тех покойников, что не проснулись после первого скрипа. Под тяжёлой каучуковой подошвой поднялось облачко пыли, когда он, как мог аккуратно, спустился с водительского сиденья.
Весь в чёрном, с багровым кровоподтёком на оголённой груди, с неестественным углом наклона головы из-за смещённых позвонков и в очках с треснувшей правой линзой — Небигудинов выглядел как второсортный герой из дешёвой пародии на боевик. Его вытянутое, отдалённо интеллигентное лицо с тонкими чертами никак не вязалось с дорожной грязью, песчаной пылью, кровью и грубыми подвигами. Казалось, его стихия — тихие архивы Бюро, а не выжженные пустоши враждебных повествований.
Но я-то знал. Внешность этого субтильного, почти хищно изящного человека была самой удачной маскировкой в нашем деле. Не единожды его тонкие пальцы, знающие каждый инструмент в его нелепой куртке-лабиринте, спасали не только операцию, но и мою шкуру. Как бы ни было невыносимо сложно, он не терял ни духа, ни той специфической, присущей цирюльнику ясности ума, позволявшей находить решения там, где их, по всем канонам жанра, быть не могло. Он был ходячим исключением из правил — и именно поэтому мы до сих пор были живы.
- Суть любой религии, Добреев, - начал Небигудинов, подойдя ко мне и тыкая пальцем в ослепительную высь, - не в обрядах и не в правильных телодвижениях. Будь то крестное знамение, омовение или обратный кульбит во имя Бытия Вечнага. Суть — в плотном, как туман анестезии,
Он на ходу прервал тираду и вскарабкался на платформу кузова. Там, под плотной сеткой, лежала та самая груда хлама, которую мы при первом взгляде приняли за скарб обитателей лазарета. Небигудинов принялся рыться в ней с деловым видом, отбрасывая тряпьё и обломки.