Мартын Идов – Гдебри (страница 10)

Голос у мужчины властный и размеренный, приглушённый маской:

- Знаешь меня?

Мой собственный голос наравне с ним звучит безвкусной, хриплой пародией на звук:

- Нет, мсье.

Маска в пальто по-хозяйски, неспешно огибает глобус с алкоголем, обходит лужу масла на ковре, подходит к столу - очень дорогому на вид. «Древесина… Что я вообще о ней знаю? Дуб это или бук? Может быть ясень?» - нельзя отвлекаться, он может заметить.

- А чей это кабинет?

Каждый его вопрос опасен. Предательски дрожат руки. Чтобы унять их, прячу в карманы брюк. И тут же вынимаю. «Он может подумать, что я…что я полез за оружием»

- Боишься. Страх убивает, а тебя может спасти. Ответь.

Горло пересохло, в нём застрял толстый жук и копошит там своими лапками. «Я разучился говорить? Разве такое возможно?» - а вот дурацки мыслить – научился мгновенно.

Мужчина терпеливо, ритмично стучит указательным пальцем по высокой стопке бумаг в центре стола. Смотрит горными озёрами маски мне в душу.

— Это кабинет господина…

В самый важный момент экскурса — в ту самую секунду, когда Ле Гранж (а я готов поклясться карьерой, что это был он!) должен был назвать имя, — Небигудинов выдернул меня наружу, как пробку из этой проклятой бутылки.

Он стоял на одном колене рядом со мной, тряс за плечо и держал в руке листок бумаги с неровно напечатанным текстом. Увидев, что сознание вернулось ко мне, он принялся размахивать этим листком у моего лица — то ли обдувая, то ли пытаясь сунуть его прямо в глаза.

Я просто отмахнулся от него и вылез из-под грузовика, недоверчиво сканируя воздушное пространство на наличие опознанных летательных объектов.

Никаких летающих бутылок. Только люминесцентное небо.

- Расслабь буквы, писатель. Улетучилась угроза. В дребезги. Но сперва родила вот это, - он снова помахал бумагой перед моим носом. – Шоу, конечно, было - закачаешься. Перчатки белые, ручки тонюсенькие, черненькие… а печатали так, будто стенографистка на первенстве вокзала.

- Вода осталась? - я почти не слушал его словесный поток. Мозг лихорадочно пытался уложить обрывки видения и понять, какого чёрта оно вообще пришло. Прямо в óбриве!

За всю историю Бюро, в отделе П.А.Р.И.К., среди старожилов, отдавших бумаге почки, и среди наглых юнцов, считающих себя непотопляемыми - ни у кого и никогда я не слышал про экскурс прямо в ходе операции после погружения в прозу. Внутри уже активного повествования.

Это абсурд и нонсенс. Это не просто нарушение правил. Это разлом в материи.

Потому что тот экскурс не был обычным сбоем, заблуждением в чужом вымысле. Он был обрывком реальности. Той самой, из которой мы пришли. И больше всего меня пугали не человек в маске и не кабинет, который я узнал мгновенно (это была та самая комната в библиотеке магната, где всё началось). Пугало другое — герой, чьи навязчивые, истеричные мысли я слышал в той голове. Тот, кто боялся, не разбирался в коврах и думал о древесине.

- Гиперссылка Ле Гранжа…

- Дилетант, а такое выдал. Заслужил премию. – усаживаясь рядом, Небигудинов слегка встревоженно поглядывал на меня. Я, должно быть, выглядел разъярённым и потерянным одновременно, будто встретил злейшего врага, но уже убитого чужой рукой. – Прайм, ты в порядке?

- Письмо оттуда? – кивнул я на листок в его руке и сделал глоток из фляги, которую он мне протянул. Снова наполнена тёплой водой. Безвкусной.

- Так точно. Но со спецэффектами. – активно жестикулируя, Небигудинов начал воспроизводить увиденное. Это было на него не похоже. – Ты, когда в щель забился, аки рачок какой, я с достоинством воина встретил зверя лицом к лицу. Эта бутылка такие вензеля выписывала, такие узлы крутила - мама не воюй! Я думал у меня глазной нерв завяжется в бантик. Помню подумал: «Эх, Добреев, лежит себе в тенёчке, лясы точит, слюни на рубашку пускает, а я тут миссию в одного вывожу!» – он ткнул себя большим пальцем в грудь, изображая наигранное негодование.

- Взываю к порядку повествования, товарищ брашер. – с глубоким вздохом подыгрывая в тон напарника парировал я. - А то вас, как скаковую лошадь на льду – заносит. – Но потом серьёзно продолжил: – Откуда письмо взял?

- Как есть, в цвет. Вылезли две чёрные, тонкие, как спицы, ручки в белых перчатках прямо из горлышка. Достали оттуда же — понимаешь, оттуда же — печатную машинку и начали стенографировать вот это. – Он протянул мне листок, внимательно следя за моим лицом в поисках признаков недоверия. Но я был абсолютно уверен, что он говорит правду. Скоро я перестану удивляться в этой рукописи. Хотя кое-что я решил уточнить:

- Листочек-то великоват. Для такого агрегата.

- В этом фокус. Ручки не толще карандаша, а перчатки – большие, как у взрослого человека. Машинка тоже в полный масштаб. Целый аппарат из горлышка. – брашер был искренне потрясен увиденным, и ему было важно моё доверие.

- А что с бутылкой? – продолжил я, нисколько не подвергая сомнению или критике слова напарника.

- Читай выше, Добреев: вдребезги. Точку поставила в письме и треснула вся. Осыпалась трухой. Половину сразу ветром сдуло.

- Покажи, - попросил я, поднимаясь и следуя за напарником к месту, где зелёный след ещё таял в раскалённом воздухе.

Неподалеку от грузовика лежала бесформенная горка стеклянной пыли. Ветер уже успел развеять часть, унеся её в сторону пустоши. Рядом отпечатался в песке неровный квадрат — будто что-то тяжёлое и угловатое на мгновение опустилось на землю. И несколько длинных, судорожных царапин, словно тонкие пальцы в отчаянии цеплялись за почву, сопротивляясь невидимой силе, втягивающей их обратно в горлышко.

Присев на корточки, я провёл пальцами по стеклянной муке. Крупнейшие фракции были не больше кристалликов соли, остальное — пыль, уносимая малейшим дуновением. Ничего полезного. Я встал, щурясь на солнце, которое за время нашего бездействия успело ощутимо приблизиться к горизонту. Часов под рукой не было.

- Небигудинов, время?

Он что-то пробормотал себе под нос, доставая на длинной серебряной цепочке изысканный морской хронометр в гравированном корпусе. Открыл крышку — и замер. Сначала с лёгким недоверием, затем с нарастающим напряжением впился взглядом в сложный циферблат.

-…если ступня в духовке кажется странной, то, как назвать это?

Его лицо окаменело и весь налет веселья выветрился вместе со стеклянной пылью.

- Невозможно…

- Разучился по стрелкам читать? – я попытался подколоть его, подходя ближе, чтобы тоже посмотреть.

Небигудинов медленно повернул хронометр в ладони, чтобы мне был виден циферблат. Сам стоял окаменевший, и его взгляд, тяжёлый и безжалостно серьёзный, будто пробивал меня насквозь. Он, кажется, даже не осознавал, что сжимает в кулаке письмо от Ле Гранжа так сильно, что бумага переломилась пополам с сухим хрустом.

Я аккуратно забрал листок, стараясь разгладить залом, и взглянул на циферблат.

На первый взгляд — ничего сверхъестественного. Но через секунду мозг стал принимать картину.

Минутная стрелка плавно вращалась против часовой стрелки.

Часовая — двигалась в ту же сторону, чуть быстрее, словно время текло вспять, подчиняясь неведомой обратной силе.

Мелкие стрелки в дополнительных апертурах хронометра - те, что должны были показывать дату и ход секундомера — беспорядочно дёргались и подрагивали, будто пытались выпрыгнуть с циферблата. Они не показывали ничего. Они заикались.

Мерзкий холодок меня пробил, когда я понял, что на шкалах вместо всех цифр, были перевёрнутые восьмёрки – знаки бесконечности. Время здесь будто застыло.

И тут я почувствовал это физически — лёгкую, но нарастающую тошноту, будто меня самого выкручивало из привычной оси. Это было не головокружение. Это был сбой в самой ткани óбрива. Хронометр Небигудинова был не просто прибором. Он был камертоном, настроенным на ритм реальности. И сейчас этот камертон пел на разрыв.

Из глубин памяти сразу всплыли лекции по аномалиям и там точно что-то говорилось про время в óбриве. Но конкретных фактов зафиксировать никак не удавалось, мысль постоянно соскальзывала и уплывала в мутный пруд сознания.

За меня мысль оформил Небигудинов. Его голос прозвучал сухо, отстранённо, словно он цитировал наизусть параграф из самого скучного учебника Бюро:

- Время и пространство суть незыблемые для всех миров константы. Они могут различаться в исчислении, иметь относительную разность, но на фундаментальном уровне не могут быть нарушены или искажены. В противном случае такое явление классифицируется как аномалия.

На последнем слове его голос дрогнул, и лёгкая судорога пробежала по его телу. Кожа покрылась мурашками. Чтобы скрыть эту предательскую тревогу, он с яростью принялся протирать грязной тряпкой разбитые линзы очков. Хронометр был убран в карман, цепочка аккуратно свернута.

- Ты, наверное, помнишь, - продолжил он, уже без менторских нот, а с какой-то внутренней тяжестью, - что процедура óбрива допускает определённый, строго лимитированный процент аномалий. В основном они касаются экскурсов — побочных продуктов погружения. Это… рабочие издержки.

- Это я доподлинно знаю. – подтвердил я.

- Да. Но вот что ты явно подзабыл - так это лекцию об искривлениях времени и пространства. Слушай. На глубинном механическом уровне процесс перехода из реальности в прозу возможен только с учётом сохранения фундаментальных физических свойств переносимых объектов. То есть нас с тобой. А вместе с этим и незыблемых законов мироздания, таких как физика. Другими словами, ты как источник и проводник реальности, попадая в рассказ, являешься его некоторой стабилизирующей переменной. Через призму тебя и меня происходит визуальная, акустическая, обонятельная, осязательная, а также пространственно-временная интерпретация и материализация изложенных на бумагу фантазий автора.