Мартын Идов – Гдебри (страница 12)
Во время чтения лицо Небигудинова менялось, как погода у неспокойного моря — то сгущаясь в грозовой шторм, будто небо, рвущееся молниями ярости, то светлея порывами холодного, аналитического ветра. Но под всей этой бурей эмоций лежал твёрдый, непробиваемый слой недоумения.
Мой напарник просто не мог понять. Не мог уложить в голове саму суть послания. Почему оно адресовано лично
Он перечитывал отдельные фразы, испытующе бросал на меня взгляды — ждал объяснений, ключа, хоть какой-то зацепки.
Я же погрузился в мрачные, бездонные раздумья. Мой мозг, как плохо обученный вычислитель, снова и снова подставлял в уравнение новые переменные, не находя даже намёка на алгоритм решения.
Кто автор?
Почему я?
Что случилось с Ле Гранжем — жертва, союзник или сам творец этого ада?
Чего ждать от произведения, которое уже не просто текст, а живая, враждебная сущность?
Как выбираться из мира, где время течёт вспять, а тени отказываются падать?
И пока окончательно не стемнело, пока эта пустошь не выпустила на охоту своих ночных демонов, я решил выложить Небигудинову всё. Абсолютно всё. Начиная с галлюцинации расстрела в лазарете и заканчивая скомканным вручением досье перед вылетом.
- …досье мне вручили почти перед самым выходом. Пришлось листать на коленке. Ознакомился по основным пунктам, а поэтику, ссылки, приложения — даже не тронул.
- Ну автора-то пощупать мог? Хотя бы фамилию? - спросил Небигудинов, но это уже не имело значения. – Да я и сам… Пробежался…
Грузовик приказал долго жить, не проехав и полсотни километров. Двигатель, издав последний хриплый вздох помер. И остывал теперь быстрее, чем мир вокруг нас.
Мы шли пешком, предварительно дотошно перебрав скарб на платформе. Среди хлама, как насмешка, обнаружилось настоящее сокровище: целая банка тушёнки, пачка затёртых галет и… игрушечная лошадка, дешёвая, с потёртой краской. Небигудинов, к моему удивлению, взял её, и упрятал в потайной карман на спине своей разгрузки. Жест был настолько лишённым смысла в данной ситуации, что приобрёл зловещую значимость.
- Пригодится. – ответил он на мой взгляд.
Пока окончательно не стемнело, решили идти без фонарей — нечего маячить мишенью в слепой пустоши. Дневная жара отступила, сначала уступив место томному, почти приятному теплу, а затем — прохладе.
Первые минуты она была бальзамом. Потом — стала равнодушной. Холодной, безразличной стервой, наигравшейся с наскучившими кавалерами. И терпеть это ледяное, всепроникающее безразличие становилось невыносимее любой ярости. Она пробирала до костей, напоминая: ночь здесь — не укрытие, а другая форма насилия. Более опасная.
Мысль окоченеть до смерти назойливо скреблась в калитку, но пока не входила, настойчиво удерживаемая за порогом. К слову, солнце наконец втянулось за горизонт, оставив после себя лишь люминесцентные плиты в долине — они мерно светились в темноте мягким, ядовито-жёлтым светом, как фосфорные метки на карте сумасшедшего.
Самым странным, помимо прочей дьявольщины, было дорожное полотно. Асфальт перед нами выделялся из общего сумрака, будто его вывели более насыщенной, густой краской. Идти, не теряя путь из виду, не составляло труда. Но та часть дороги, что оставалась позади, эту насыщенность теряла — тонула во тьме, как и положено ночью без освещения. Мир не просто намекал, он диктовал: идти можно только вперёд. Возврата нет.
- Это саботаж. Про автора не было ни слова. - сквозь стиснутые зубы повторил я, засунув руки в карманы и приподнимая плечи, чтобы хоть как-то сохранить тепло. - Это первый контроль. Сам знаешь. Жанр, автор, идея, владелец. Вместо этого — сноски на статьи, ссылки, заслуги магната… Нам бы ночлег. У тебя, случаем, палатки в закромах нет? Или обогревателя…
- И немецкий «Панцер» с душем и спутниковым ТВ, - сухо отрезал Небигудинов. - Никому не легко. Только покойникам. Идём, терпим, закаляемся.
- Если принять это за истину, коллега, то выходит, что досье липовое. Или другого сорта. – Небигудинов дышал в ладони и потирал ими на ходу. - Ты пересолил кому-то властному и слегка безумному. Какой план «Б»?
- Липовое или нет, но точно подложное. - оправдывая свой провал, кивнул я. - Вся эта спешка была явно подстроена. Хотя со стороны Бюро… я не мог ждать подставы.
После недолгой паузы безрадостных размышлений я продолжил:
- А какой план «А»? Когда найдем укрытие – переночуем. Утром на поиски маньяка в маске.
- Амбиции, мой дорогой напарник, до добра не доводят. Самонадеянность - тем более.
- Зря машину бросили. – только и ответил я.
Дальше шли какое-то время молча.
Тишина вокруг была не природной, а нарративной — вымышленной, натянутой, как холст. В ней не было ни стрекота насекомых, ни шороха ветра в несуществующей траве. Только мерный скрип подошв по асфальту-призраку да собственное дыхание. Густое и белое во внезапно ставшем морозном воздухе. Мы были двумя запятыми в чужом предложении, которое кто-то, не спеша выводил на бумаге. И пунктуация в этом мире, похоже, допускала только один знак в конце.
Брашер периодически проверял карманы, бросал взгляд на наручные часы и сверял их с хронометром, а ещё сдавленно кекал на собственные мысли, пока метры дороги бесшумно проглатывались мраком пустоши.
По ощущениям, примерно через час в зените возникла полная луна и кольцо из звёзд вокруг неё. Их свет, холодный и безжалостный, заменил бледно-жёлтое сияние плит на тускло-голубоватое. Теперь долина напоминала гигантское небесное зеркало, разбитое на тысячи острых осколков, каждый из которых отражал одну и ту же мёртвую пустоту.
Несмотря на призрачную красоту этого места, чувство чужеродности не покидало, а только усиливалось, приводя за руку мелкую, но настойчивую тревогу. Она вилась за нами, как холодный шлейф.
В какой-то момент асфальт под ногами поплыл. Он плавно перешёл в трамбованный гравий, потом в размытую колею, а дальше — совсем растворился в холодном, сыпучем песке. Не оставив нам даже намёка на путь. Просто прекратился, словно автор, писавший эту реальность, устал детализировать дорогу и махнул рукой.
Когда мы упёрлись в тупик и захотели повернуть назад — дороги уже не было. Она не просто скрылась в темноте. Она исчезла начисто, как тяжёлый сон после пробуждения, напоминая о себе лишь смутным чувством утраты и гнетущим ощущением, что тебя обманули.
В итоге мы оказались посреди бесконечного поля, усеянного бледно-голубыми пластинами. До ближайшей из них было буквально рукой подать — хотя я готов был поклясться, что минуту назад её там не существовало.
Чтобы не поддаваться этой мелодии сюрреализма, что довлела над пустошью густым, дурманящим аккордом, я стиснул зубы до боли, грубо мотнул головой, собирая волю в кулак, и повёл Небигудинова за собой. Мы обходили лужи холодного голубого света за несколько метров, словно это были не излучающие плиты, а провалы в иной, ещё более безумный слой реальности.
Мерцающая долина сводила с ума. Она не атаковала — она затягивала. Медленно, неотвратимо, как болото, состоящее из света и тишины. И каждый наш шаг вглубь неё казался одновременно и сопротивлением, и капитуляцией.
Мы шли в абсолютной тишине, посреди тьмы и сияния, словно следовали по самой ткани космического пространства. Из всех ощущений остались только мягкий, изменчивый песок под ногами и холод, заменивший кожу. Холод не снаружи — он был внутри, будто кровь заменили на жидкий азот.
Звёзды, окружившие Луну, вели хоровод, вальсируя и вращаясь вокруг её оси. Смотреть вверх означало терять ориентацию. Голова сразу начинала кружиться, земля под ногами становилась зыбкой, а ноги пьянели, забывая давно отточенные алгоритмы ходьбы.
Возможно, мы провели здесь вечность. Возможно, там, за стеклом этого проклятого произведения, наши близкие уже состарились, поглаживая чёрно-белые фотографии пропавших без вести. Бывшие коллеги вполголоса передавали байку о паре цирюльников, навеки запертых в рукописи из-за неучтённой аномалии. А весь мир в целом просто не заметил двух потухших огоньков среди миллиардов прочих.