Мартын Идов – Гдебри (страница 13)

Но никто из них не знал достоверно, что мы, замерзая и изнывая от усталости, бороздим бескрайние степи, созданные злым гением. Что нас заманили в изуверскую ловушку больного воображения. И что мы теряем рассудок, не видя маршрута, не зная цели, страдая от боли, которая стала уже фоновым шумом бытия.

Я не знал, что вело нас. Может, инстинкт. Может, надежда. А может — мы стали частью чужого сюжета, зомбированные и ведомые его безжалостной рукой прямо в бездну погибели или пучину безумия.

Я перестал думать. Мысли были роскошью, которую я не мог себе позволить. Я просто шагал. Шаг за шагом преодолевал не пространство — себя. Методично обходил сияющие участки, слившиеся в яркие, ядовитые пузыри на дне мутного чёрного болота.

Подволакивая ноги, я размазывал ботинками песок, оставляя неровные, длинные следы. Я не знал, шёл ли Небигудинов за мной. Не слышал его шагов. Может, он упал по дороге, добитый холодом и сломленный непреодолимой силой смерти. Не знал, какие мысли посещали его, какими горькими шутками он пытался объяснить шизофрению, взявшую его разум в осаду.

И мне было безразлично. Потому что меня уже не существовало. Не было. Не рождалось. Не жило. Не дышало полной грудью и не строило планов. Не мечтало и не питало иллюзий.

Я шёл в титанической пустоте, оглушённый грохотом её тишины. Мне казалось, я начал идти в ней до зарождения времени и продолжу гораздо после.

Категорически одинок. Безапелляционно пуст. Обескровлен и обездушен.

Небигудинов? Добреев? Бюро? - отпечатки слов, призраки значений, глухое эхо мерцающих долин, лизавшее невидимым языком пальцы ног бесконечности.

Обретя собственную гравитацию, я падал в себя. Провалившийся в вакуум разум лишился точки опоры и хаотично вращался на лету. Мелькали плиты — как синие фонари проносящихся мимо поисковых бригад, которые уже ничего не ищут. Молча насмехалась луна в своём безумном хороводе. Доканывающий холод вызывал эйфорию, предсмертную, сладкую и неумолимую.

Я вращался в ничейной зоне между адом и раем. И падал. Падал. Падал.

Пока не упал окончательно — разбив головой одну из бледно-синих, мерцающих пластин.

Звук был не стеклянным, а костяным. Глухим, влажным. И тьма, наконец, перестала быть абстракцией. Она стала конкретной, тёплой и липкой, стекающей по виску. Последним, что я увидел перед тем, как сознание погасло, было собственное отражение в потухшей поверхности плиты — искажённое, разбитое, почти нечеловеческое.

И тишина, наконец, обрела смысл.

Шар ада.

«Отгадайте загадку, Добреев!

Первая часть этого слова – буква. Вторая часть – башня из слоновой кости. Всё слово целиком – вымысел.

Поверьте, Вы точно знаете ответ. Это часть Вашей работы, дражайший друг. Вы буквально являетесь его частью.

Хотите знать, почему именно Вы?

Это вторая загадка, но подсказок не ждите. Побудьте на моём месте, прошу Вас.

Мы оба заложники обстоятельств, не более. Заточенные в плен узники наших фантазий, торчим тут закованные в цепи, тянем руки к горлу друг друга, никак не способные дотянуться. Вся ирония в том, что Ваши цепи нарисовал я, мои же возникли по недоразумению. Но из-за Вас.

Вы моя муза, Добреев. Мой камень преткновения, моя точка невозврата.

Взгляните под маску и всё поймете. Вообще всё. А дальше нигде…»

Экскурс пылал у меня в глазах даже после того, как я проснулся под закрытыми веками. Отгадка пришла мгновенно, с горькой ясностью обречённого.

Литература.

Мы были не просто в рукописи. Мы были в её анатомии. В самой субстанции вымысла. И я — его часть. Не персонаж. Часть механизма. Как шестерёнка в часах, которые отсчитывают время назад.

Это был уже не óбрив. Это было судебное разбирательство. Где я — и палач, и жертва, и главный свидетель обвинения. И приговор, судя по всему, уже вынесли. Оставалось только огласить.

Домыслы. Нищие, голодные попрошайки. Взялись за руки и оцепили голову. Это танец гипотез. Кто прячется за второй загадкой? Чтобы понять нужен ясный ум.

Образ маски в плаще, вальяжно восседающей в кресле-троне, растаял, как дым в зыбком мерцании стен его кабинета. Мягкий ворс турецкого ковра под ногами сменился на колючую, горячую шелуху песка. Но чёрные омуты глаз-озёр, вырезанные среди серых гор маски, ещё долго висели в пространстве — незримые, всевидящие. Они вглядывались внутрь, созерцая душу, выставленную на показ, её стыдливую и неприглядную наготу.

Что он видит внутри моего зеркала?

Над чем смеётся?

Куда падает его взгляд и за что не может уцепиться? Соскальзывает с пренебрежением палача, держащего рычаг гильотины перед пустой площадью, лишённый возможности сорвать короткие овации убийства?

Я отстранённо, почти клинически, ощутил пули. Их резкий, обжигающий вход. Разрыв плоти, капилляров, артерий. Глухой удар о кирпич за спиной. Собственное тело, дергающееся на верёвках разорванных нервов. Видение. Воспоминание.

Пришлось открыть глаза. Не потому, что хотел жить, а из-за страха снова пережить смерть.

Правое веко не поднималось. Оно было намертво склеено засохшей кровью, хлюпающей тёплой жижей под коркой. Я разбил бровь о плиту, и теперь кровь, запекшись сургучной печатью, залепила мне половину мира. Я плохо понимал, где нахожусь. Голова гудела, кружилась, выписывая немыслимые петли инерции от падения.

Сквозь желтушную плёнку боли и шока, проталкивались синие обрывки безумия: хоровод звёзд, мерцающие плиты, беззвучный вой пустоты.

Мир не успокоился. Он продолжал вращаться, тянул меня за собой, волоча по раскалённому песку к какому-то отдалённому, несуществующему горизонту. И как прежде — солнце висело везде. Слева, справа, сверху. Слепящий, бесстыдный рассвет наступал со всех сторон одновременно, не давая спрятаться, не оставляя тени. Он был не светом надежды, а светом допроса. Ослепляющим прожектором, под которым не спрячешь ни кровавой корки на лице, ни дрожи в руках, ни той пустоты внутри, что зияла теперь вместо уверенности.

Я лежал, прилипший к песку собственной кровью, в центре равнодушной, всевидящей пустоты. И где-то за краем зрения, в той его части, что ещё не была залита красным, мне почудилось движение. Медленное, тяжёлое. Не падающая тень — их тут не было. А нечто, нарушающее однородность безумия. Возможно, это был Небигудинов. Возможно — что-то другое. Но это двигалось. И двигалось рядом.

С проворностью беременной кротихи сознание выкапывало путь наружу. Под мягким брюхом, пахнущим мочой и мускусом, оно прятало целый выводок грязных, неумытых мыслей, готовых разорвать мою голову изнутри. Обглодать череп и высосать всю кровь из позвоночного столба.

Ясность возвращалась медленно, но её хватило, чтобы понять: мне не кажется. Меня действительно тащат. Лёжа на спине, я видел за собой длинный, извилистый след на песке, уходящий в ту самую сияющую даль. Видел свои ноги, безвольно волочащиеся за телом. И босую левую ступню — ботинок слетел где-то в пути. Рубашка порвалась от ключицы до поясницы, оголив половину торса, и держалась теперь только на одном плече, как позорная тряпка.

Небигудинов. Мысль вспыхнула первой, инстинктивной надеждой. Это он. Это он, как всегда, взял на себя ношу. Тащит моё тело через адские страницы, из последних сил...

Тёплый огонёк благодарности сменился леденящим пламенем ужаса, когда я задрал голову, чтобы увидеть того, кто держит мои запястья.

Это был не цирюльник. Это был даже не человек.

Существо.

На длинных, тощих конечностях, лишь отдалённо напоминающих человеческие ноги. Изломанных под невыносимыми углами из-за дополнительных суставов. Оно держало меня за кисти, чем-то вроде узловатых, костлявых отростков, лишённых ладоней и пальцев в привычном понимании. Эти «руки» были такими же длинными и кривыми, с двумя «локтями». Под тонкой, почти прозрачной кожей, бледной с синими прожилками, слабо шевелились жёсткие тяжи мышц.

Поверх ужаса, всплыл другой образ — чёткий, как лезвие. Священник. Его сухое, закалённое тело. Ледяные глаза, несущие в себе не жалость, а беспристрастный приговор. Это существо… было частью его мира? Его «святой земли»? Может, это её страж? Или могильщик. Это он неистово защищал?

Тело создания выглядело слабым, изнурённым, будто никогда не знавшим ни пищи, ни покоя. И всё же оно тянуло меня без видимых усилий, двигаясь странной, ломаной походкой. Его ноги, с двумя сочленениями, похожими на колени, неестественно подламывались и хромали. Существо было худым до прозрачности, неприлично высоким, лишённым какой-либо одежды, уродливым и жутким. Как психическая травма во плоти.

Но самое страшное открывалось выше. Вместо затылка и шеи, на плечах и в месте, где должна была быть голова, лежала плита — одна из миллионов, усеивавших пустошь. Она не была привязана или надета. Она была частью тела. Вросшей в кость, замещающей череп и верхнюю часть спины уродливым, мерцающим голубым горбом. Это существо было не просто обитателем долины. Оно было её плотью. Живым осколком этого безумного мира.

Адреналин ударил в виски, прочищая сознание. Страх не исчез — он кристаллизовался в холодную, ясную боевую готовность. Я решил не раскрываться сразу. Пока существо считает меня беспомощным, у меня есть секунды на оценку.

Вырываться сейчас — глупо. Нужно понять угрозу. Глаза, привыкшие выискивать слабые места в текстуре повествований, сканировали окружение.