Мартын Идов – Гдебри (страница 14)
Как оказалось Небигудинова и след простыл. Пришла каверзная, отравляющая мысль, что его просто уже сожрали, а меня хотят оставить на десерт.
В остальном пустошь осталась пустошью, по-прежнему мерцая пластинами на ярком солнце, да выдыхая беззвучным кашлем лёгкие порывы горячего ветра с песком.
У меня при себе не имелось оружия или чего-то даже близко похожего на него. Рядом не найти и за сто вёрст мало-мальски добротной ветки, достойной называться дубиной. Да хотя бы одинокого булыжника с острыми краями.
Ровное ничего. Полотно степи, срезанное опасной бритвой.
Бежать? Некуда.
Возможно, эта пакость не столь проворна, как я, подгоняемый жутью, но где прятаться в этом плоском аду? Одна надежда на брашера.
Значит решено, буду бежать так быстро и долго, как только позволят тренированные лёгкие.
Драться голыми руками с трёхметровым созданием, которое тащило меня, не уставая, кто знает сколько миль — самоубийство. Но убежать… Убежать можно. Надо только вырваться.
План сложился в голове мгновенно, отточенный годами тренировок на случай «стихийного коллапса нарратива» (в уставе так и было написано):
Резкий рывок на себя — чтобы использовать инерцию существа и ослабить хватку.
Перекат в сторону — выйти из зоны досягаемости костлявых отростков.
Мгновенный подъём и спринт — не оглядываясь, по своему следу, до последнего вздоха.
Я сделал глубокий, беззвучный вдох, почувствовал, как напрягаются мышцы спины и плеч. Сосредоточился на цепких, узловатых «пальцах», сжимающих запястья. Они были твёрдыми, как сучья, и холодными, как сама пустошь.
И чуть не сломал себе руки в локтях. В плечи ударила оглушающая, белая боль, от которой сквозь стиснутые зубы вырвался сдавленный стон. Я тут же попытался его заглушить, мысленно выругавшись — идиот, выдать себя!
Существо заметило. Оно замерло.
Его долговязая конструкция из костей и жил покачнулась. Не отпуская моих запястий, оно повернулось ко мне. И в этом движении было нечто абсолютно неживое — рука, держащая меня, провернулась в месте, где должно быть плечо, словно на лишенном сустава шарнире. Просто развернулась.
Я забился в истерике, дёргаясь, как рыба на крючке, но только усугублял боль. Хватка была железной.
Запрокинув голову, я увидел лицо. Точнее, то, что им было. Вертикальные продольные морщины, будто смятый и растянутый лист бумаги. Провал безгубого рта. Полное отсутствие носа. И глаз — вместо них лишь гладкая, морщинистая плоскость. Оно не смотрело. Оно воспринимало как-то иначе. И от этого становилось ещё страшнее.
Меня накрыла волна первобытного ужаса. Разум отключился. Включился древнейший инстинкт — бежать.
Собрав всю силу пресса, я скрутился и упёрся ногами в костлявую руку чуть выше мертвенной хватки. И оттолкнулся. Изо всех сил. С глухим, влажным звуком, похожим на рвущуюся ткань, кожа на запястьях лопнула, содралась до мяса. Боль была ослепительной, почти сладкой от своей чистоты.
От рывка лопнула и кровяная корка на глазу. Веко открылось, залив мир багровым, размытым светом.
По инерции я отлетел кубарем на несколько метров, наконец вырвавшись из капкана. Обострённое до предела восприятие сжало время. Я увидел след, извивающийся назад, в пустошь. Туда.
Не вставая, на четвереньках, оттолкнулся от песка и рванул. Поднялся на бегу. Каждый шаг отзывался огнём в запястьях и рёбрах, но адреналин глушил всё. Я пробежал не больше десяти шагов.
И тогда случилось.
От затылка, через весь череп к глазницам прошёл разряд. Не боли — отказа. Морозных, колющих искр, будто кто-то резал мой мозг раскалённой струной. Чёткая линия горизонта с её вездесущим солнцем поплыла, померкла.
Тело переставало слушаться.
Поддаваясь злой воле ноги, ещё секунду назад послушные, стали неметь, наливаясь тяжёлым, ватным белым шумом. Шаги становились короче, пьянее. Каждое усилие воли, которое я вкладывал в движение, разбивалось о нарастающую стену паралича. Это было не истощение. Это было внешнее воздействие. Как если бы автор повести, обиженный попыткой бегства, отозвал контроль у персонажа.
Я снова падал. Опять.
Жёлтый песок стремительно летел навстречу моему испачканному потом и кровью лицу, полному отчаяния и страха. Из последних сил я отвернул голову, чтобы не сломать нос от удара и скорее услышал, нежели почувствовал, как туша взрослого мужчины глухо стукнулась о сыпучую пустошь.
И тишина. Только пульсация в висках и далёкий, нарастающий скрежет песка под тяжелым, многосуставным. Оно неспеша приближалось ко мне. Оно знало: никуда я не денусь. Пленник снова в клетке. На этот раз — окончательно.
При мне оставались зрение и слух — два предателя, доносящие до сознания картину конца. На расстоянии выдоха лежала мерцающая плита. Так близко я её ещё не видел. Это не было зеркалом. Это была толстая, слегка выпуклая пластина из чего-то, напоминающего прозрачный, мутноватый янтарь или застывшую смолу. Внутри пульсировали тонкие прожилки, светящиеся тусклым голубым светом — словно капилляры, несущие не кровь, а холодный ток. Первое, что пришло в голову: она органическая. Эти «солнечные батареи» — часть их тел. Живые, растущие.
Две мысли пронеслись следом, чёткие и леденящие:
Эти плиты — не украшение пустоши. Они — органы.
Под каждой плитой в песке лежит такое же существо, спящее, как мина замедленного действия
Если да, то это место и впрямь можно было назвать только одним словом: Ад. Или кладбищем живых, вечно горящих фонарей. Я лежал прямо в его центре.
Где-то позади послышалась знакомая, хромая поступь. Существо приблизилось, и костлявые отростки перевернули меня на спину. Паралич сковал всё, кроме век. Я не мог даже повернуть голову, только смотреть вбок, с неестественно вывернутой шеей. Мысль о том, что могу умереть вот так, свернув позвонки, казалась почти утешительной. Мёртвому не страшно стать ужином.
Тварь опустилась на четвереньки. В таком положении её движения стали проворнее, окончательно лишёнными чего-либо живого. Она обошла меня и нависла сверху, чтобы я мог смотреть прямо в её харю — сморщенный, безучастный провал без глаз.
Меня бы бросило в дрожь от ужаса и отвращения, но даже этот рефлекс был отнят загадочной магией существа. Поэтому, словно отделённый пропастью, я бесстрастно ждал гибели или чего-то более трансцендентного.
Не в силах глядеть в «лицо» смерти, я закрыл веки и приготовился.
Секунды текли. Ничего не происходило. Прищурившись, я открыл один глаз.
Тварь по-прежнему торчала надо мной неподвижно, только напрягался вертикальный овал губ, такой же сморщенный, как у старого дерева, пережившего бурю.
Оно с трудом пыталось шевелить им, словно не произносило звуков уже тысячу лет. Из глубины чёрного зëва до меня доходило мучительное сипение. Я мог разглядеть каждую складочку и песчинку на отвратительной морде, полное отсутствие зубов и языка, жгуты сухожилий и вен под кожей, крепящих плиту-горб к телу создания. С этого ракурса я даже увидел сеть трещин от моего лба, похожих на сотканную пьяным пауком паутину.
И тут — то ли от паралича, то ли от стресса, граничащего с психиатрией, — меня накрыло странное чувство. Любопытство. Почти научный интерес. Это существо внезапно показалось мне не ужасным, а… несчастным. Вечно горящим под бессердечным солнцем, не знающим ни еды, ни питья, ни слова. Не жизнь, а вечное наказание.
Такие мысли проносились мимо на радужных лошадях, игриво махая надувными флагами. В шлейфе палантинов пряча воздушную вату эйфории. Да, это было отравление, но очень гуманное. Смириться с ним было почти весело.
Разумных мыслей становилось всё меньше, лезла в голову цветная мозаика бессвязных образов, возникающих и лопающихся как мыльные пузыри. И в центре этого винегрета абсурда снова возникли те самые губы-овалы. Они затмили всё прочее и выдавили карусель комиксов на периферию, сплющив их до толщины прозрачного ломтика ветчины.
Губы раскрывались, образуя идеальный круг, сжимались в тугую, морщинистую звезду, расплывались в немыслимых гримасах.
А из глубин, из самой преисподней чрева, вместе с сипением стали пробиваться слова. Их осознание заставляло самую доисторическую суть визжать и метаться в тщетных поисках спасения. Голос, существовавший ещё до речи.
Древний — изувеченный тысячами лет голос, — песчаным ветром забивал щели и углы моего разума, засорял коридоры и залы, занимал тронные покои с непоколебимой торжественностью завоевателя. Я слышал удары кованных сапог по мраморным чертогам.
Этот голос не имел языка и грамматики, он следовал из гораздо более дремучего прошлого, речь без слов, но лишь чистые значения, которые нельзя истолковать никак иначе.
Голос понятный всем и недоступный никому из ныне живущих.
Он не угрожал, не требовал, не уговаривал.
Накладывал реальность, как печать.
Он постулировал.
- Ты дома, Добреев. Ты дома, Добреев. Ты дома, Добреев. Ты дома, Добреев. Ты дома, Добреев. Ты дома, Добреев. Ты дома… ты дома… Добреев, ты дома… дома… дома… домаааа…
Треснуло и надкололось. Надорвалось и разошлось. Разлетелось в щепу, вдребезги, в брызги. Закружилась рожа в складках. Мир и солнце затянул безудержный вихрь. Картинки в голове - сама голова завертелась, запрыгала и покатилась вниз по ступеням бесконечной лестницы.