Мартин МакИннес – К вознесению (страница 9)

Познакомившись наконец со Стефаном, руководителем «Индевора», я, к своему удивлению, обнаружила, что мы уже встречались – три ночи назад, на носу. Он смущенно улыбнулся, и вновь я заметила почти невозможную голубизну его глаз. Он спросил, перекрикивая шум двигателей и ветра:

– Почему именно водоросли?

И то ли из-за его собственной честности три дня назад, то ли просто раскрепощенная нескончаемо экстремальной жизнью на корабле, но я вдруг обнаружила, что действительно над этим задумываюсь, а потом услышала с некоторым изумлением, как открываю рот и говорю:

– Потому что благодаря им мы дышим.

Стефану ответ понравился. Он довольно кивнул, мы поговорили об этом и об экспедиции. Я быстро поняла, как легко с ним общаться, как с ним меня ничего не сдерживает, – может, мы даже наладили особую связь. Ему как будто нравилась моя непочтительность. «Естественное следствие того, что ты застала меня в самый уязвимый момент», – пошутил он с каменным лицом, имея в виду свой детский восторг в нашу первую встречу; вдобавок нас объединяла не самая обычная страсть, а даже скорее, одержимость – морская микробиология. Для нас обоих это была не работа, а вся жизнь.

Новости пришли только три месяца назад, так что готовиться пришлось очень быстро. Не столько из-за интереса, сколько из-за волнения, неуверенности. Никто не понял, что это. Первым это обнаружила телекоммуникационная компания, когда прокладывала оптоволокно по дну Атлантического океана в апреле; внезапно все оборвалось. Они потеряли кабель, программа застопорилась. Вместо того чтобы отправлять ныряльщиков – слишком дорого, слишком трудоемко, да и, вероятно, слишком глубоко, – расследователи арендовали спутник для нового определения глубины. Пришел результат: двенадцать километров, глубже любой впадины в мире. И это, конечно, невозможно – Атлантический океан исследован вдоль и поперек. Предыдущие съемки показывали глубину в три-четыре километра. Три года назад здесь наблюдалась тектоническая активность, но не в таких масштабах, чтобы образовалась настолько большая впадина. Этот источник должен был существовать и раньше – так почему его никто не заметил?

– Это невозможно, – сказала я. – Наверняка какая-то ошибка.

– Они пытались работать традиционными методами, – пояснил Стефан, когда мы снова вышли на палубу, – но все их инструменты пропали.

– Пропали?

К этому времени я уже была уверена, что радужки ненастоящие, Стефан носит цветные линзы.

– ВТО объявила об изменении торговых маршрутов, наложила эмбарго на эту область. Мера предосторожности. И довольно дорогостоящая, как сама понимаешь.

– Вот почему все так быстро происходит.

– Каждый новый день эмбарго – финансовая катастрофа. Они ждут от нас результатов, чтобы вернуть торговлю на прежний маршрут и в дальнейшем делать вид, будто ничего не случилось.

– Но в то же время это возможность для добывающих компаний.

– Да, – согласился Стефан. – И для нас.

В основном же мы обсуждали свои исследовательские интересы. Приходилось постоянно напоминать себе, что у нас диаметрально противоположные положения: я в самом низу пищевой цепочки, Стефан – руководитель экспедиции. Но со мной он говорил как с равной. Стараясь не навязываться, расспрашивал, что привело меня в морскую науку. Я пыталась отвечать так же аккуратно, взвешивать слова и не болтать о том, о чем потом пожалею.

– А у тебя есть теория, объясняющая эти двенадцать километров, если результат окажется не ошибочным? – спросила я.

Стефан улыбнулся; упираясь ногами в стеклопластик, он держался одной рукой за перила.

– Вообще-то есть. Я считаю, что расщелина появилась, когда осел необычно толстый минеральный слой, блокировавший сонары и радары. Это объясняет ранние результаты в три-четыре километра.

– Типа второго дна?

– Да. Конечно, оседание должно быть крупным, но теоретически это возможно.

– И для этого хватило бы недавних землетрясений?

– Именно. Вся заковыка в том, почему другие известные источники не заблокированы так же.

– А может, заблокированы.

– Не понял?

– Ну, большинство. А мы нашли только те, где провалилось «второе дно».

– А что, возможно. Я и не задумывался. Впрочем, надеюсь, скоро узнаем.

В разговоре возникла пауза, и мне показалось, что Стефан хочет что-то сказать, но почему-то сдерживается. Мы молча смотрели на ночную воду, на несущееся навстречу море.

– Я думаю, – произнес он наконец, по-прежнему глядя вперед, – что жизнь на Земле уже экзотичнее – и намного экзотичнее, – чем мы представляем. Наверное, трудно осознать эту идею. И уж точно трудно оценить по достоинству. Думаю, это бессилие перед природой у нас с тобой общее.

– Да. Думаю, да. Именно поэтому я каждый день просыпаюсь и иду в лабораторию – хочу оценить эту экзотичность по достоинству.

– Знаю, что сам это сказал, но все-таки: что это значит для тебя – оценить по достоинству? Что под этим имеешь в виду ты?

Я ненадолго задумалась, прислушиваясь к движению корабля.

– Я имею в виду, что хочу исследовать эту экзотичность так досконально, как только умею, и увидеть в ней себя.

– Да, – быстро согласился он.

– Я не хочу считать эту экзотичность чем-то посторонним. Я хочу ее принять. Чем меня среди прочего так увлек океан – по-настоящему увлек, я помню это очень ярко, – так это пониманием, что в нем и так уже есть все. Как ты сам говорил: в нем до сих пор находится строительный материал для организма – любого организма, любого живого существа.

– Организма до того, как он возник, – добавил Стефан.

– Проблема, наверное, в моем детстве, заторможенном развитии или в чем-то еще, но я просто не могу назвать это чем-то банальным и жить себе дальше. Как можно об этом не задумываться? Как это у людей вообще получается?

– Поэтому тебя интересует развитие клеток?

– Клетка – это, по сути, океан в капсуле. Сохраненная первобытная капсула, в которой хранится изначальная морская среда. Это… это же с ума сойти как невероятно, нет? Как бы нас можно называть и людьми, и ходячими коллажами океана. Я не готова так просто закрыть на это глаза.

Стефан тихо усмехнулся:

– Вот что мы сейчас слышим, когда оно плещется под кораблем. Это заблуждение, будто наше происхождение – происхождение любых видов – осталось в прошлом. А оно все еще здесь.

– И я хочу знать, что прячется в той расщелине, как глубоко она уходит.

Стефан посмотрел вперед, потом на свои часы.

– Ну, мы подойдем к зоне эмбарго через двадцать восемь часов.

Я не могла уснуть всю ночь. Когда двигатели заглохли, тишина оглушила. Все стало четким и ясным. Темная вода – необычно спокойной, ни барашка. Я обошла палубу по периметру, слушая, как поскрипывает корабль. «Индевор» теперь казался меньше, уязвимее; болтался и дрейфовал в спокойной воде – мы словно вернулись в стародавнюю эпоху, пересекли океан, не представляя, что найдем на другой стороне.

Долго эта тишина не продлилась. Спустя минуты экипаж уже топал мимо меня по стеклокомпозиту, перекрикиваясь на русском. Я попятилась, зашла в стальную дверь и чуть не врезалась в Стефана. Он даже не остановился, увернулся с ворохом распечаток. Окликнул Карлссона, тот что-то гаркнул в ответ. Занимался рассвет, в коридорах гасли электрические лампы, и я неуверенно спустилась на кухню – пора было накрывать шведский стол. Хотелось остаться на палубе, где происходило все самое интересное, а не торчать внутри, наливая молоко в хлопья или фруктовый сок в стаканы.

Теперь, согласно собранию прошлого вечера, приоритетом стало нащупать края расщелины. Методы были проверены тысячелетиями. Я слышала глухой стук лодок «Зодиак», спускаемых на тросах, а затем и первые моторы – выезжали команды, вооруженные катушками с лотлинями. На каждой из четырех лодок уже медленно раскручивали тросы, чтобы замерить глубину, на которой лот коснется дна. Бухт хватало на четыре с половиной километра – достаточно, чтобы «нащупать» неожиданный провал. Так команды определят края расщелины и зарисуют ее форму. Методика, конечно, трудоемкая и грубоватая, к тому же существовал риск, что лот остановится прежде, чем уйдет на истинную глубину, но на сравнительно небольших глубинах она считалась довольно надежной.

В это время Эми проверяла напоследок «Сцинтиллу». Я заметила, как она сидит в коридоре в шортах и рубашке с коротким рукавом, волосы собраны в высокий узел, пальцы мелькают над клавиатурой ноутбука. Казалось, она находится в своей стихии, и я наблюдала бы за ней бесконечно, если бы не обязанности по кухне. Я до сих пор толком не видела «Сцинтиллу» и решила попросить Эми показать аппарат до первого спуска.

Позже «Сцинтилла» измерит глубину сонаром и радаром. А пока дайверы замеряли температуру воды, соленость и кислотность, чтобы правильно настроить аппарат. Сонар – штука ненадежная, но, по словам Эми, ошибки можно сократить, если откалибровать его с учетом характеристик воды. Что там живет, что ее составляет, каковы ее свойства. Мало просто принять скорость звука за стандартные тысяча пятьсот метров в секунду, потому что в разных условиях она меняется, а в океане каждый закоулок уникален. Поэтому, чтобы получить достоверную глубину, нужно заранее досконально знать место. Снова парадокс. Как правило, нельзя узнать ничего особенно нового – прогресс с самого начала ограничен инерцией, неспособностью разглядеть что-то за пределами нашего воображения. Короче говоря, мир можно увидеть только таким, каким уже его знаешь.