Мартин МакИннес – К вознесению (страница 10)
– Если в расщелине и существует что-то необыкновенное, – говорила я Феликсу, когда мы возвращались на палубу, – то нет никаких гарантий, что мы это поймем. Даже если оно проплывет у нас перед носом.
Об этом я и размышляла, ожидая на палубе и глядя на развернувшуюся кипучую деятельность. Спрашивала себя, что успела упустить в собственной жизни просто из-за ограничений своего характера. Если мы слепы ко всему, что может быть целой новой категорией, то и наши отдельные истории – не больше чем череда встреч по касательной с невыразимыми чудесами; и такой вывод казался правильным. Жизнь – это нескончаемые и неудачные попытки что-то понять. Мы приближаемся и тут же снова сворачиваем в сторону, уловив эту безымянную категорию, эту музыку, что доносится издали, из-за череды дверей, – глухой и гулкий бас, звук, омывающий тело.
Далекое жужжание, темное пятнышко на чистом горизонте – один из «Зодиаков» возвращался раньше времени. Я оттолкнулась от перил и двинулась по периметру; шум двигателя становился то тише, то громче в зависимости от препятствий между нами – спасательных плотов, оснастки, аварийного оборудования.
С лодки доносились голоса, перекрикивающие шум мотора. Я различила Карлссона – его густые волнистые светлые волосы узнавались на фоне черного планширя. Он был уже совсем близко, размахивал руками и кричал что-то Стефану – я не могла разобрать что. Кто-то с лодки бросил трос к «Индевору». Карлссон поднимал на борт оборудование для измерения глубины – что странно, ведь им еще предстояло обследовать новые участки. Я подкралась бочком и увидела, что он передавал не катушку с лотлинем, а сонарное устройство. Стефан подтягивал трос со строгим и встревоженным выражением на лице. И тут я все поняла. Карлссон не стал зарисовывать края расщелины; его команда отправилась прямиком в центр – предположительный центр, где-то за горизонтом. Без разрешения, не по плану. Отсюда и крики, и досада Стефана.
– Тридцать шесть! – орал Карлссон все громче и ближе, только это число, наконец выкрикнув его вопросительно, с ударением на последнем слоге. По изумлению на его лице я наконец догадалась, что это значит. Почувствовала, как число ударилось в меня и прошло навылет, оставив глубокое отверстие – я стала хрупкой в середине. Тридцать шесть – это глубина. Тридцать шесть километров. В три раза глубже Марианской впадины.
Команды работали медленно и методично: закрепляли лини на назначенных точках, следили, чтобы спуск был размеренным, продвигались по линии вперед на пятьдесят метров, подтверждали результат, начинали весь процесс заново в следующей точке. Таким образом форма впадины постепенно определялась. Они работали под зонтами от солнца, но лица все равно обгорели. Когда солнце было в зените, люди вернулись на «Индевор», заправились яичницей с беконом и черным чаем, поспали и отправились обратно. Не останавливались даже после заката, предпочитая работать в прохладе и в тишине под звездами, спали по сменам до рассвета. Наконец четыре «Зодиака» двинулись друг навстречу другу, что говорило о скором окончании, замыкании окружности.
По мере поступления данных Стефан очерчивал впадину на доске в аудитории. Я бегала между палубой и аудиторией, между океаном и его изображением, и видела, как все отчетливее проявлялась приблизительная картина. Форма – примерно овальная. «Овал Кассини», – так сказал Стефан. Пока команды заканчивали описывать необычно большой периметр, волнение постепенно улеглось, сменившись тревогой. Мы встали на самом краю, и наш корабль, покачивающийся на спокойной воде, казался меньше, беспомощнее, чем раньше. Меня вдруг поразила мысль: мы ведь почти ничего не знаем об этом месте, нам может грозить какая-то опасность, а мы безрассудно на нее напрашиваемся.
Никто не мог объяснить данные Карлссона, снятые в восемнадцати километрах от края, то есть даже не в центре расщелины, где глубина должна быть наибольшей. Очевидно, это какая-то ошибка; вода здесь необычная, вот и задерживает эхо звуковых волн, а значит, сонар бесполезен в принципе. Во время обеда я пользовалась своей невидимостью, юркая между столами и кухней, и наблюдала, как обычно приглушенные разговоры перемежаются всплесками энергичных догадок. Ник сказал, что, по опыту его фирмы, в районе гидротермальных источников обнаруживаются никель, кобальт, железо и марганец. «Не могут ли химические вещества и минералы искажать сигнал сонара?» – спросил он у Эми. Та пожала плечами. Хотя бы начало теории, рациональное объяснение сбоя, но наши нервы это не то чтобы успокаивало.
Форма и масштабы впадины вызвали немало разговоров. Разве природный процесс мог привести к такому? Особенно взбудоражился Стефан. Убрав на столах, я поднялась на палубу и увидела там его с Эми; он поманил меня. Его зрачки расширились от всплеска адреналина.
– Ли, это чудесно! – На жуткую секунду показалось, что он меня сейчас обнимет. – Что за невероятное открытие! – воскликнул он, напугав людей у другого борта.
– Да, да! – смеялась я.
– Это же меняет все! Это революция в клеточной теории. У меня столько вопросов! Какая глубина на самом деле? Что там? И насколько это место редкое? Вдруг есть целый класс «суперисточников», которые мы еще не открыли, или мы наткнулись на действительно исключительное явление? Нам почти ничего не известно о подобных глубинах, и я все думаю: а что, если это остатки
– Господи, Стефан, – не выдержала я. Я не знала, что ответить на эту скоропалительную теорию. Так просто все не осмыслить. Но пока меня несло по течению его идей, Эми твердо стояла на земле.
– Это не может быть местом падения гигантского метеорита, если ты это имеешь в виду, – сказала она. – Иначе мы бы увидели примесь иридия в характеристиках, а ничего подобного, по нашим результатам, нет.
Стефан нетерпеливо отмахнулся от ее скептицизма.
– Ли, – обратился он ко мне. – Что думаешь ты?
– Я согласна, – ответила я, – это очень здорово. Но я пока не знаю, что и думать, все-таки мы еще не составили карту глубин, не проанализировали образцы.
– Да ладно тебе! Можно же пофантазировать?
– Ну, я сомневаюсь насчет астероидов и метеоритов…
Он ответил удивленным, а то и уязвленным взглядом.
– И позволь поинтересоваться: почему?
– По моему опыту, когда люди ищут причины в астрономии, они только отталкивают ответ. Это все равно что пожать плечами и сдаться.
– И… где же ты это видела?
– Ну, ты сам говоришь о первой жизни – возьмем панспермию[4]. Это же просто… ну, теория без воображения, понимаешь?
– Хочешь сказать, у меня нет воображения, Ли?
– Да нет! Я хочу сказать, его нет у тех, кто придумал панспермию. Она скучная. Почему всем хочется верить, будто жизнь прилетела откуда-то извне? Почему на этом настаивают? Что в этом такого романтичного? Почему жизнь не могла зародиться прямо здесь? Как мы обсуждали тем вечером, Стефан: жизнь и так уже экзотичная, и так уже необъятная и причудливая – и ни к чему добавлять ей экзотичности и говорить, будто она прибыла на метеорите.
Он улыбнулся:
– Значит, просто закроем глаза на тяжелую бомбардировку? Потенциальный инкубационный эффект разрытой почвы? Да ты ничем не лучше ее, – показал он на Эми. – Ну ладно, давайте согласимся, что исследовать, возможно, самую глубокую расщелину в мире – это хотя бы интересно?
Стефан рвался в бой. Метался по кораблю, босые ноги легко ступали по коридорам и согретой солнцем палубе. Его глаза, их яркая синева, роднили его с водой, притягивали мое внимание, и, когда мы вдвоем стояли снаружи, я то и дело переводила взгляд с океана на его лицо и обратно. Он вдруг словно помолодел. Порой, слушая его, наблюдая, как он размахивает руками, я замечала в его поведении признаки мании. Может, и ошибалась. Может, так выглядело счастье. Он был счастлив, что полная ответственность за все решения лежит на нем – разумеется, после консультаций. Это он заявил: вместо того чтобы ждать, когда «Зодиаки» обойдут периметр и только тогда отправятся к середине впадины, мы должны уже сейчас завести двигатели «Индевора», пересечь край, прийти к центру и обследовать ее с борта корабля. Другие возражали. Удивительно, с каким отпором люди встретили его предложение. Они не хотели отправлять туда «Индевор» преждевременно.
Стефан поднял вопрос в аудитории. Жужжал кондиционер, наша масса тел закрывала окна. Образовалось два лагеря. Одни, по примеру Стефана, хотели перейти черту. Другие, во главе с Ником, настаивали на осторожности: составление карты закончено на восемьдесят пять процентов, лодки вернутся через день-два, и логично сперва отправить на разведывательную миссию их. Кое-кому из нас эта позиция казалась мелодраматичной. Мы с Феликсом спорили часами, переходя из аудитории в бар на палубе, где в сгущающейся темноте необычно сильный ветер хлопал парусами и шумел, будто била крыльями большая птица. Я не удержалась и поддела Феликса:
– Думаешь, мы в опасности? Боишься, что корабль засосет на дно океана?
– Нет, Ли, – ответил он спокойно. – Я не думаю, что нас засосет. Я не думаю, что так здесь думает хоть один человек.