Мартин МакИннес – К вознесению (страница 12)

Я погрузилась где-то через семьдесят секунд после Урсулы, но даже в такой прозрачной воде не видела никого. Надо мной тень «Зодиака». Казалось, я слышала двигатели «Индевора», от которого меня отделяла пара километров. Только тогда я начала ощущать – по-настоящему, самим нутром – глубину.

Я находилась как будто на равном расстоянии от дна и от неба: дно внизу так же далеко, как самолеты над головой. И это осознание пронизало до самого мозга костей. Я подвигала руками, чтобы почувствовать свою плавучесть и убедить себя в ней – будто мера предосторожности, чтобы не упасть, – и вдруг мне показалось, словно я поплыла по небу. Пространство подо мной распахнулось, фотический слой стал ярче, светлее, пучины озарились, будто стеклянные. Я представляла, что видела все глубже и глубже, до самого ядра, наблюдала, как раскрывается земная кора, как горит огнем обнаженная мантия, расширяется и втягивает все в себя, больше и больше, завихряется, всасывает, закручивает меня; как меня влечет непреодолимая сила Земли, дна, архей – будто инстинкт смерти, зовущий туда, где все началось.

Я сделала глоток кислорода, размяла мышцы, велела себе расслабиться – ведь я делала это уже тысячу раз. И тут случилось что-то странное: мне стало легко, вольготно. Я не двигалась – меня несло. Мой голос стих и отдавался эхом все дальше и дальше. Темный силуэт ныряльщика медленно кружился, опускаясь, и в конце концов исчез. Это исчезновение меня успокоило. Все замерло в идеальной неподвижности и покое. Сердце билось размереннее, я больше не слышала свое дыхание. Я растворилась в обширном, необъятном тепле, в обволакивающей среде. Вдруг океан засиял красками, навстречу хлынула жизнь: разжалась лилово-желтая морская лилия, вытолкнув струю воды; заколыхались кольчатые черви с красными концами, будто пшеничные колосья, потревоженные легким ветерком, будто нейроны, взбудораженные пронесшейся мыслью; сияли и пульсировали лучи биосвета, когда очертания животных вспыхивали в упоительном общении и снова исчезали во тьме; неподвижно висели в пустоте прозрачные цефалоподы; бактериальные симбионты впитывали и питали все; археи внизу, в сердце всего, ползали, синтезировали, тянули назад, невыразимое возвращение…

Ослепительный солнечный свет. Я внезапно срываю маску, бешено хватаю кислород, задыхаясь и вскрикивая. Дрейфую, болтаюсь на глади, как морская звезда. Небо и море – одинаковый ультрамарин. Ощущение, будто пребываешь на большой высоте, что-то превосходишь, приближаясь к чему-то безграничному. Захлестывают слезы, смех и соленая вода. Накрывает огромное, невыразимое счастье – и все до единого воспоминания сразу. «Зодиак» пропал. Остальные дайверы пропали. Покой, тишина. Потом – силуэт «Индевора» – маленький-маленький, едва различимый. Он все меньше, все дальше. Накатывание волны, игра света.

Я сделала вдох и поплыла, напрягая руки и ноги с каждым гребком, корабль оставался неизменным, расстояние между нами не менялось. Я нахлебалась воды, отчаянно толкаясь вперед, легкие горели. Наконец очертания «Индевора» проступили четче. Добравшись, я зависла на поверхности, мягко покачиваясь на волнах. Даже вблизи корабль выглядел иначе, был словно двухмерным, нарисованным на воде. Не верилось, что мы в нем жили. Вокруг болталось несколько фигур – Стефан и остальные дайверы. Они лежали, опустив лица в воду, завороженные, раскинув конечности, как звезды.

Поднимающееся солнце обжигало макушку, сеяло ростки головной боли. Руки покалывало, желудок выворачивало наизнанку. Я толкнулась к лестнице на левом борту, сначала не смогла зацепиться, потом схватилась и подтянулась. Вывалилась на палубу, провела руками по волосам, дрожа от восторга. Было невероятно снова стоять на ногах, чувствовать давление своего веса на твердую поверхность. Снова мир. Желудок крутило, перенастраивало, голова плыла от легкости.

– Все хорошо? – окликнул Феликс рассеянно, поливая палубу из шланга.

Я кивнула, прищурилась, глядя на корабельные часы – с моего погружения прошло сто сорок минут. Что там со мной случилось? Как глубоко я опустилась? В горячке, в бреду я могла думать только о том, чтобы опять вернуться туда.

Спустя три дня после погружения я так и не пришла в себя. Жар опустился чуть ниже тридцати девяти градусов, но меня все еще мутило, голова казалась пустой, наполненной воздухом, кожа чесалась. После еды тошнило. Я тщетно пыталась описать Андерсону, на что это похоже. Я была не в себе.

– Объясни, – не унимался он с усталостью в голосе.

– Я как обнаженная, – ответила я. – Будто с меня сняли несколько слоев.

– Сверхчувствительная кожа?

– Да. Вроде того. Я будто чувствую, как она движется. Она как живая.

– Я сказал бы, что это хорошо, – улыбнулся Андерсон.

– Нет. Живая отдельно от меня, другая. Каждая клетка гудит и вращается.

Антибиотики еще не подействовали в полную силу. Андерсон ожидал, что когнитивные симптомы – легкий делирий – сойдут на нет вместе с температурой. Я шла на поправку.

– Это не кессонка. Волноваться не о чем.

– Да, – ответила я, глядя перед собой, сидя на краю медицинской койки.

Феликс проводил меня обратно в каюту.

– На что только не пойдешь, чтобы не дежурить на кухне, – пробормотал он, качая головой. – Шучу, – прибавил он, странно глядя на меня.

Что-то не так; я сама не своя. Он помогает мне устроиться на койке, велит звать его, если что-то понадобится. Я ложусь, дверь закрывается, каюта погружается в темноту. Матрас и подушки формируют мое тело. Я чувствую это затылком, спиной, ягодицами и ногами. Меня переделывают в новом положении. Я хочу это увидеть, понаблюдать за процессом творения, но слишком темно, и я не могу разглядеть линию, отделяющую меня от всей комнаты. Не только кожа – каждая моя частичка ползает, кишит. Рой насекомых, спрессованных в приблизительное подобие человеческого тела. И у каждого насекомого своя цель, своя жизненная энергия – я их чувствую, чувствую их деятельность, – но в то же время они несут меня по волнам. Феликс помогает мне собраться, но частицы отваливаются с его прикосновениями, рассыпаются по коридору, а теперь вот распространяются по каюте. Я ускользаю, возвращаюсь, снова исчезаю. Рой насекомых возрождается, поддерживает во мне жизнь. Приблизительное подобие человека. Я благодарна им, и я – это они. Они несут меня по волнам.

Проснувшись, я чувствовала себя намного лучше, уже внятно и знакомо, хотя еще испытывала все то же странное чувство беспокойство и раскрытости, которое саботирует само себя. Телефон сообщил, что я проспала четырнадцать часов. Температура снизилась до тридцати восьми и пяти. Я разглядывала себя во фронтальной камере телефона, тыкая в лицо пальцами и растирая его. Встала в ванную, чувствуя себя гибкой и расслабленной. Физически другая, но не больная. Я наслаждалась первыми мгновениями восстановления, мимолетным неузнаванием себя, благодарностью к обычным вещам.

Я долго стояла под душем, потом переоделась в чистое. И вдруг резко проголодалась, меня потянуло в столовую – узнать, что я пропустила в последние дни. Я двинулась по коридору медленно – не столько из-за неуверенности, сколько из интереса ко всему вокруг: к панельной обшивке, ощущению ковра под подошвами. Я вдруг оживилась и, хотя в последние три дня практически не ела, была полна энергией, целеустремленностью. Мне не терпелось продолжать экспедицию.

На завтраке со мной заговорила Эми. Оказалось, у нее и остальных после погружения возникли такие же симптомы – тошнота, утрата равновесия, жар, легкий делирий. Она, как и я, переживала из-за кессонки – практически не помнила, как возносилась с глубины, – но недомогание прошло, и теперь она чувствовала себя хорошо. Остальные вроде бы тоже оправились, им не терпелось снова нырнуть. Эми сказала, что аппарат готовят уже к четвертому погружению – в этот раз глубже, ниже мезопелагиаля и в хадаль[6], если впадина действительно уходит так глубоко.

– Образцы уже есть? – спросила я с полным ртом твердой гранолы.

– Собраны, упакованы, надписаны, готовы к анализу.

– И на каком вы сейчас уровне?

– В данный момент – пять тысяч восемьсот метров. Как я уже сказала, сегодня планируем опуститься ниже.

Возможности для лабораторных исследований на «Индеворе» были ограничены, и по протоколу обращения с глубоководными материалами на корабле запрещалось изучать все, что найдено ниже фотической зоны. Когда аппараты и лини с зондами поднимались, все полагалось соскрести и поместить в карантин. Весь материал аккуратно упаковывался и хранился в холодильной камере. В каком-то смысле корабль и так находился в карантине: мы просыпались, ели и продолжали работу по ту сторону обширной морской границы.

Андерсон хотел осмотреть нас еще раз. Почти не оставалось сомнений, что причина – в воде, но он перестраховывался и требовал полный список того, что мы ели. Впрочем, прежде я получила записку от Стефана – он предлагал встретиться в аудитории. В последний раз я видела Стефана в воде.

Аудитория – вместительное помещение на средней палубе, с рядами стульев, проектором и пространством по бокам, где люди могли стоять. Войдя, я с разочарованием увидела, что там уже собрались Эми, Эрик и Урсула. Я думала, Стефан хочет поговорить наедине, сообщить что-то важное – может, поручить более ответственное задание или даже повысить меня. Он вошел и закрыл за собой дверь. Было странно видеть зал практически пустым. Мы стояли у двери, в тесном кружке.