Мартин МакИннес – К вознесению (страница 14)
Фенна никогда не вела себя как мать в традиционном смысле этого слова. Близость доставляла ей дискомфорт (например, я не помню, чтобы мы хотя бы раз обнимались, даже на секунду). Я всегда себе объясняла просто: это неизбежное следствие ее математического склада ума. Фенну притягивала бесконечность, ледниковое спокойствие совершенной и четкой реальности за пределами организмов, за пределами материи. Это ее успокаивало, было понятной и привлекательной альтернативой отчаянного и разочаровывающего непостоянства всего живого.
Вообще-то она никогда не одобряла то, чем я занималась. Помню, как, когда мне было лет тринадцать, она спросила, уверена ли я в выборе предмета для изучения. Сначала я воспринимала это как критику и очередное подтверждение моего одиночества, а теперь задумываюсь, не пыталась ли она на самом деле подтолкнуть меня к своему миру, к математике или физике, которые позже выбрала Хелена. Мы тогда отправились на редкую прогулку. Выйдя из парка, попали в лесок и задержались у ручья. Мы наблюдали за тем, как несется и пенится вода, и тут она повернулась ко мне:
– Ты знаешь о тихоокеанском лососе?
– Да. Из уроков. Или из книг. Нигде не натыкалась?
– Не припомню. – Приготовившись защищаться, я сложила руки на груди. – А что?
– Он интересный. Ты скоро о нем услышишь. Лосось вылупляется из икры в таких вот ручьях, а потом мигрирует в океан. Когда же он готов к нересту, он преодолевает огромные расстояния, чтобы вернуться в родной ручей.
– В тот же самый?
– Да.
– Невероятно. – Меня поразил этот факт, но еще более странным было услышать его от Фенны.
– Да, – сказала она. – Но это не все. Спустя недели после нереста их тела размягчаются – и разлагаются. В том же самом ручье, насыщая при этом воду питательными веществами, чтобы ими кормился молодняк.
– Что-то вроде каннибализма?
– Пожалуй, в каком-то смысле. – Она улыбнулась. – Знаешь, не так-то просто быть родителем. Надеюсь, ты это понимаешь. Но я сейчас говорю не просто о семьях, детях; я говорю обо всех. Каждый человек – родитель. Вот что значит стареть –
Дальше мы шли молча.
Хуже всего в побоях было подозрение, что Фенна могла бы их прекратить, но не прекращала. То, за что я цеплялась годами, единственное доказательство ее любви, – руки Фенны на моих больных костях по ночам, – на самом деле могло его только ненароком раззадоривать. Я мучила себя мыслями о безмолвном враче, который помогает истязателям, поддерживая в жертве жизнь и сознание. Это ужасно, это мазохизм, и я не могу в это поверить. Если забота Фенны и правда позволяла Герту избивать меня дольше, то это все равно не отменяет той любви, которую я чувствовала. Не может отменять. Фенна поддерживала меня, зная, что однажды я сбегу от отцовского насилия.
– Ты как?
Я подняла глаза и увидела, что в меня вглядывается Стефан.
– Нормально. Просто задумалась. Семья, знаешь.
– Если захочешь поговорить…
– Спасибо, – ответила я, выдавив улыбку. – Все хорошо.
Тянулись часы, наступила ночь, и, когда погас внешний свет «Индевора», проявилось небо – густо набитое тысячами, сотнями тысяч, миллионами звезд: словно широкая черная вуаль, из-за которой просвечивала стена сияния. Огромные расстояния над нами намекали на пропасть под нами; если звезды напоминали проколы во тьме, то расщелины вроде Атлантического кратера и Марианской впадины походили на такие же дыры в земной коре: свет далеких звезд и свет земной печи – противопоставленные признаки скрытого огня. Наверху и внизу таилось ослепительное сияние.
В зале было около дюжины человек. Я посмотрела на время: 3:28 – почти все спали, а новости только-только пришли. Феликс вкратце их пересказал. Операторы каким-то чудом восстановили контакт с аппаратом, уже опустившимся на глубину в девять тысяч метров, преодолев границу между сумеречным и хадальным слоями. То, из-за чего пропала картинка, каким-то образом замедлило движение аппарата. Меньше получаса назад пришло новое изображение, и операторам пришлось пересмотреть свое понимание произошедшего. Если «Сцинтилла» еще снимает, то значит, объектив не разбит. Новая теория заключалась в том, что сбой электроники закоротил платы и прервал передачу данных на корабль.
– Но что могло повредить проводку? – спросила я.
– Не знаю – что-то ведь ударило аппарат?
– Но что?
– У тебя есть варианты получше?
Полученные наконец снимки оказались пустующими. Ни единого признака жизни. По крайней мере, жизни видимой; а ведь глубины должны кишеть микроскопическими облаками. Воцарилось разочарование из-за отсутствия визуальных подтверждений, что ниже хадальной зоны водятся позвоночные. Но, разглядывая четвертый снимок, я чувствовала далеко не разочарование. На стене аудитории плыли белые блоки – обломки карбонатных глыб, отколовшиеся от минеральных башен в глубинах источника. Мы продолжали наблюдать. В полной тишине одна картинка сменялась следующей.
– Это все, – объявил Стефан. – Боюсь, больше снимков нет. Но мы только что получили новые данные радара. Это сканирование, как вы помните, должно быть надежнее, потому что оно проводилось с большей глубины и с учетом характеристик воды, – показывает еще двести.
– Двести метров? Значит, мы почти на месте, достигли дна.
Снова странное ощущение, трепет и невесомость у меня в животе, покалывание в ладонях.
Стефан покачал головой.
– Не метров. Километров.
Было уже поздно, и на нас свалилось слишком много всего, чтобы теперь думать о сне. Двести километров – очевидная ошибка, но что могло ее вызвать? И какая там глубина на самом деле? Новость распространялась, появлялось все больше людей, из-за стен доносились шаги и голоса. Опустившийся за ночь туман откладывал рассвет. Снаружи все было безмолвным и серым. Мачта скрипела, палуба качалась. Со всех сторон картина выглядела одинаково: лишь ближайшая к борту вода, ни глубины, ни перспективы. Без солнца я не могла сориентироваться, нас будто окутала пелена. Наконец, сразу после семи, солнечные лучи начали выжигать дымку, постепенно раскрывая утро. Добавлялась деталь за деталью – творение становилось все более впечатляющим, – море расширялось, простиралось все дальше, пока наконец не соприкоснулось с небом на горизонте.
Я заварила кофе, разогрела закуски. Внутри «Индевор» сиял мягким, зыбким светом. Наполняя до краев кружки, раздавая горячие булочки, я собирала реакции на новость. Стефан и его операторы предполагали, что во время очередного сканирования глубины произошел дополнительный световой фидбэк. Из-за электрических неполадок аппарат выпустил больше света, чем планировалось, и вместо того, чтобы замерять время каждого светового эха, началась цепная реакция – каждое отражение прибавлялось к предыдущему. Поэтому мы увидели сумму множества световых сигналов, а не один, указывающий истинную глубину.
Вернувшись к работе, я поняла, что за однообразным и предсказуемым делом мне проще думается. Труд, хотя и урывочный, освобождал разум, и тот блуждал без направления, поднимая на поверхность новые впечатления и мысли. Я тут же принялась размышлять о магнитных полях. Выходит, аппарат видел галлюцинации, присылал данные о выдуманных глубинах. Конечно, впадина не может уходить под землю на двести километров. На данном этапе сканирование глубины – хоть сонаром, хоть радаром – только сбивало с толку. Аппарат способен показать бесконечную глубину, соизмеримую с петлей Вселенной. Но вот причина ошибки по-прежнему оставалась интересна. На большой глубине в Марианской впадине тоже наблюдалась необычная магнитная активность, и хотя для воздействия на такой аппарат активность должна быть немаленькой, это в принципе казалось возможным объяснением. На дне впадины обнажилась мантия, состоящая из расплавленных железа и никеля, которая создает магнитное поле планеты. Так ли глупо предполагать, что сам гидротермальный источник и вызвал магнитные помехи, запутал подлодку, закоротил ее платы?
Я задумалась о том, как мы впятером слегли после погружения: странный опыт в воде, температура, потеря аппетита и равновесия, тяжелое расстройство желудка, общая спутанность сознания. Стефан говорил о «хадальной лихорадке», которая наблюдается при первом приближении к подобным местам; сперва я решила, что это психологическое явление. Потом, сжимая живот, корчась и ворочаясь в постели, вспомнила об археях-экстремофилах, что обитают у нас в нижней части живота и родственны разновидностям, живущим в километрах под нами. Не могла ли магнитная волна – та же самая, что повредила аппарат, – повлиять и на организмы внутри нас? Не могли ли наши трепет и возбуждение отчасти быть результатом их взаимодействия с магнитным полем – и не потому ли мне так хотелось вернуться назад?
В иллюминаторы струился солнечный свет. Небо на востоке полосовалось красными, розовыми и пылающе-оранжевыми оттенками. Нас потянуло на палубу – наблюдать в тишине за расцветающим утром, любоваться огромностью вновь открытого горизонта. Небо было спокойным, волна – низкой, мгновение – невыносимо идеальным, невыносимо неподвижным.
Тот период ощущался выпавшим из времени. Мы не видели суши неделями. Не видели огней других судов, следов самолетов в небе. Нас покинули даже крачки. «Индевор» покачивался на воде – в давящей жаре дня и во влажной, удушающей, иссиня-черной тьме ночи. Не верилось, что где-то продолжается обычная жизнь, что если проплыть в любом направлении, то увидишь здания, дороги, огромные шумные пространства, где люди живут своей жизнью.