Мартин МакИннес – К вознесению (страница 15)

Аппарат продолжал погружение, пусть и медленнее, чем прежде, и показывал глубину то в десять, то в одиннадцать тысяч метров. На двадцать седьмой день нашей экспедиции, во вторник, 11 июля, в 16:43, он достиг одиннадцати тысяч метров – уровня предполагаемой глубины Марианской впадины, на который еще не заходили никакие другие исследователи. Мы царапали дно мира. Эми объявила об этом притихшей, битком набитой аудитории и заслужила взрыв аплодисментов.

На этой глубине перед операторами вставала дилемма. Как Эми объясняла ранее, аппарат практически автономен. И хотя его действия нельзя контролировать, у него можно отключить автономное управление, чтобы поднять. Вопрос заключался в том, делать ли это сейчас или на тринадцати километрах – медленно вернуть аппарат и извлечь из него кладези данных, – или же позволить ему продолжать путь. Опуститься до тринадцати километров тоже не так-то просто: аппарату придется выдержать невероятное давление в тысячу сто атмосфер. Рассказывая об этом, Эми поморщилась, словно на себе испытывала чудовищную силу, медленно и неизбежно сжимающую «Сцинтиллу». Никто не знал наверняка, сколько еще выдержит аппарат; это, кроме прочего, и должно было выявить испытание. Догадки, конечно, имелись, но на то они и догадки. Поэтому Эми, ее команда и все остальные на корабле разрывались между желанием спасти миниатюрную подлодку – наше странствующее око, наш светоч, что кружился и медленно сминался в пучинах, – поднять на поверхность и наконец забрать образцы и искушением оставить ее внизу, чтобы она и дальше терпела вес океана, придавливающий все ниже, дальше, за пределы хадальной зоны.

В тот день я осознала, что давно не видела Стефана. Скорее всего, сидел взаперти в своей каюте, отгородившись от всех наушниками, и ломал голову над чем-нибудь техническим, но я почему-то волновалась за него, хотела от чего-то защитить. И скучала – по нему, по его маниакальной энергии, по его рвению. Скучала по нашим дискуссиям, которые мы вели в начале экспедиции, уже как будто целую жизнь назад. Из-за всего, что происходило, Стефан отдалялся все больше, сосредоточенный лишь на погружении аппарата. Я редко видела его одного и жалела об этом.

Когда он наконец вернулся и собрал нас в аудитории, он выглядел иначе: глаза горели, дыхание было тяжелое, узкая грудь вздымалась под все той же мешковатой оранжевой футболкой, в которой я его впервые встретила. Он хотел сообщить две новости. Первая – подводный аппарат прошел шестнадцать километров и тем самым доказал, что кратер под нами не просто глубже самого глубокого места на земной поверхности, а глубже его на целых четыре с половиной километра. В этот раз аплодисментов не было – только ошарашенное молчание, слезы, а затем взрыв повторяющихся возгласов: «О боже, о боже!» Но Эми внимательно смотрела на Стефана, ожидая второй новости. Он же отвернулся от нее, не в силах взглянуть в глаза.

– Все кончено, – произнес он наконец. – Мы его потеряли, аппарата больше нет. Семнадцать тысяч двести. Контакт потерян.

Во тьме над нами ходили штормы. Даже в каютах чувствовалось электричество, напряжение, духота, сверкающие вокруг нас безмолвные завесы. На освещаемой вспышками воде мелькали силуэты – темные фигуры, мороки, порожденные штормом. Молнии не отставали, преследовали нас, окружали светом, даже когда течение отнесло корабль на несколько сотен метров, обратно к краю кратера.

Данные о давлении и температуре мы получили с шестнадцатикилометровой глубины, но образцы воды и минералов – только с одиннадцати километров, с последней точки подъема «Сцинтиллы». Это вызывало странную смесь чувств: гордость, возбуждение, эйфорию из-за образцов, взятых в области, прежде недоступной человеку, – но и глубокое, мучительное сожаление о том, что мы не смогли поднять ничего еще ниже. Самое основание кратера оставалось вне досягаемости, но и так близко, что я все еще чувствовала его эффект: продолжительные головные боли, сны о бесконечном падении, регулярная потеря равновесия на палубе. Я не знала, вернемся ли мы еще сюда, позволят ли ресурсы – или «Индевор» останется единственной подобной миссией. Может, придется годами дожидаться прогресса в проектировании глубоководных аппаратов. Может, мы так никогда и не узнаем, что находится внизу – какая глубина, что на ней живет, если живет. В голове не укладывалось, что никто и никогда не сумеет открыть больше, чем сделали мы. Если возможный исход любой следующей миссии – утрата очередного оборудования на миллиард долларов, то кто ее одобрит?

Пока мы продолжали документировать события предыдущих недель, Стефан объявил, что через двое суток «Индевор» развернется и начнет долгий путь обратно в порт. Хотя это и было неизбежно, новость поразила меня до глубины души. Я была к этому не готова – не готова уходить. Меня мучило ужасное чувство упущенной возможности, несправедливости – и уже начиналась дешевая сентиментальная ностальгия по нашим достижениям в начале миссии, когда казалось, что открытиям не будет конца, что откровения не перестанут удивлять. Феликс старался меня утешить за его джином с соком, который мы смешивали тайком. Он сказал, что это не конец, а только начало следующей стадии – наземной части миссии, где, получив глубоководные образцы, специализированные лаборатории наконец их проанализируют и поймут, что в них заключено.

– Но мы-то этого уже не увидим, да? – возразила я. – Все, что мы собрали, у нас отнимут. Мы больше никогда и ничего не увидим.

С крохами, принесенными из субхадальной зоны, обращались со всем почтением, какого заслуживают чужеродные формы жизни. При каждом глубоководном подъеме соблюдался строжайший протокол безопасности. Расчищали всю верхнюю палубу, аппарат поднимали с помощью ДУМ. Образцы – опять же удаленно – помещали в герметичный контейнер, а сам аппарат после тщательного визуального осмотра отправляли обратно в воду для нового погружения.

Даже когда герметичные контейнеры переправят на сушу, они прождут в карантине не меньше девяти месяцев. Никто не мог мне ответить, когда их откроют, какая лаборатория их получит. Феликс советовал не принимать это близко к сердцу, он сомневался, что Стефан сам знает, куда отправятся образцы. Было непонятно, кому они на самом деле принадлежат – что бы в них ни было. Вроде бы очевидно, что продолжать работу с ними должны Стефан, Карлссон и Эми, но даже Эми не имела права голоса. «Я инженер, – сказала она. – Я не изучаю экстремофилов. Этим занимаешься ты».

На следующий день я проснулась пораньше, чувствуя себя сильнее – и испытывая почти необоримое желание вернуться в воду. Это мог оказаться мой последний шанс нырнуть. Вопреки указаниям Стефана, меня тянуло назад. Я думала, никто не заметил, как я крадусь тайком впотьмах, но тут как гром среди ясного неба раздался властный голос Эми. Она вырвала маску из моих рук.

– Ты хоть понимаешь, как рискуешь? – строго спросила она. Я не могла отвести взгляд от ее глаз. – Ты же слышала Стефана: пока мы не узнаем точно, что случилось, там опасно. Ты подвергаешь себя опасности. Хотя, Ли, если честно, меня даже не это волнует. Если там пропадешь ты, тебя отправятся искать, и тем самым ты подвергнешь опасности других.

Пристыженная, я вернулась в каюту. Я хотела продолжать, я не могла так просто уйти, и неважно, попаду я потом в лабораторию или нет. Но выбора не оставалось. Вынужденное возвращение зависело не только от поломки подводного аппарата: у нас кончались топливо и провизия. Всего через тридцать четыре дня экспедиции, что казалось странным. «Индевор» – сравнительно большое судно; я сама работала на кухне и видела двадцатитрехкилограммовые мешки с рисом и холодильную камеру, набитую тушами. Но часть продуктов испортилась из-за неполадок в электрике, сбившей настройки холодильника. А незначительная поломка двигателя, как выяснилось, регулярно приводила к утечке топлива; при этом программа, которая должна была поднимать тревогу, ничего не замечала. Топлива хватило бы еще на дни, даже на недели, особенно если учесть, что на стоянке мы расходовали минимум, но капитан непреклонно твердил, что не допустит этого, что по нерушимому протоколу всегда должен иметься запас топлива на крайний случай.

В последний вечер перед разворотом мы все снова стояли на палубе, как и тридцать пять дней назад, когда готовились пересечь черту. Разница была в том, что теперь никто не оделся официально, а алкоголь лился рекой. Под сумеречным небом мы кружили по кораблю. «Время пронеслось так быстро» и все такое – да, так оно и есть. «Что за невероятное приключение, как нам повезло в нем поучаствовать!» И неизбежно – чем больше пили вина, тем чаще даже самые молодые задавались вопросом: доведется ли нам еще поучаствовать в чем-нибудь подобном?

Было уже темно, и, как в тот раз, когда мы впервые встали над расщелиной, поднялся ветер. Я чуть не подскочила из-за громкого корабельного гудка и расплескала вино из бокала. Значит, мы готовы отплывать, но почему-то – я сверилась с часами в телефоне – на восемьдесят минут раньше. Гудок прозвучал вновь – трижды. Я огляделась, однако увидела лишь те же недоуменные выражения. Я направилась на противоположный борт. Проходя мимо носа, вдруг заметила проблеск – кто-то посветил на меня фонарем? Но, судя по ощущению, свет шел с другой стороны – из-под воды.