Мартин МакИннес – К вознесению (страница 13)

– Времени мало, поэтому давайте быстро, – начал Стефан. – После погружения все мы слегли. – Он помолчал, оглядывая нас, проверяя реакцию. – Вы все опытные дайверы и знаете, что это не так уж необычно, причин может быть много. Думаю, сейчас важно не раздувать из мухи слона… И я не предлагаю вам врать, – вставил он раньше, чем мы отреагировали. – Не прошу делать ничего из того, что вас не устраивает. Просто, по-моему, незачем говорить об этом лишний раз. Не стоит гадать, что случилось, и уж точно не стоит гадать в присутствии других. Могу предположить, что в худшем случае они потребуют развернуть корабль.

– Нет, – машинально сказала я. – Уходить нельзя.

– Мы уже это видели, когда обсуждали, пересечь черту или нет, – напомнила Эми. – Люди боятся. Готовы вести себя иррационально.

– Согласен. Надо вести себя осторожнее. Скажем слишком много, скажем что-то не то – и случайно покончим со всем этим раньше времени.

– А что с Андерсоном? – подал голос Эрик.

Мы ждали ответа Стефана.

– Слушайте, нам ведь всем уже лучше, да? Вообще-то мне хорошо, как никогда в жизни. Так и смысл рассказывать подробности Андерсону? Если симптомы вернутся, тогда другое дело, но, мне кажется, лучше обо всем забыть. И, я думаю, самый верный способ развеять волнение и доказать, что ничего особенного не произошло, – это вернуться в воду.

Я заглядывала в воображаемые пучины, на дно впадины, бурлящее археями и бактериями, что кипят в газах, вырывающихся из разверстой земли, – начало цикла преображения. Возможность жизни, переход минералов в органику, творение вещей в буре ощущений – тех, что стремятся к бесконечности и лишь на миг отделяются от своего окружения перед тем, как снова распасться на отдельные элементы. Я сделала вдох, почувствовала спазм в животе: тревога, несварение, остатки болезни, подцепленной в воде. Я схватилась за живот, подавила боль и оглянулась на корабль, на низкие крыши палубы, на аккуратные двери, закрывающие уютные каюты. Показала остальным дайверам пальцами «окей», оттолкнулась от кормы и свалилась в воду.

Нами что-то овладело – тяга, страсть, потребность вернуться. Это было нечто машинальное, непроизвольное – магнитное притяжение, тащившее нас туда снова и снова. Пока аппарат уходил все глубже, мы впятером успели нырнуть несколько раз. Теперь – и несмотря на прежние симптомы – мы не испытывали ни трепета, ни сомнений.

Восторг. Словами не описать, что я видела и чувствовала, когда опускалась и наблюдала за первым этапом погружения аппарата – в фотической зоне над овальной расщелиной. Я не боялась. Я натянула на себя костюм, оттолкнулась от кормы – и носилась в светлой воде, сколько позволял кислород. Потом лежала на палубе: грудь быстро вздымалась и опускалась, в голове кружились образы. В ожидании следующего погружения вытиралась и уходила в аудиторию, где по указанию Эми транслировался – почти в прямом эфире – путь «Сцинтиллы» под нами.

Правда, мы ничего особенного не видели. Аппарат то и дело застревал, запутывался в свободноплавающих водорослях. Но он был этому обучен, успешно выбирался, и Эми каждый раз радовалась, как гордая мама. Даже в середине фотической зоны вода была непрозрачной. «Сцинтилла» включила яркое освещение, и весь зал засиял. Я теряла терпение, решила снова выйти на воздух, посмотреть с палубы, где уже собралась небольшая компания. Хотя мы ничего и не видели – аппарат ушел на сотни метров, – наблюдать было приятно. Из-за этого четвертого запуска, в который планировалось достичь хадаля, приостановили всю второстепенную работу, на палубе царила атмосфера оптимизма и непринужденности – лишь с легкой примесью прежнего напряжения.

Поддаваясь притяжению воды, я одновременно и так же невольно погружалась в свое прошлое. Я возвращалась в океан – и к детству в Роттердаме, к беспричинным побоям Герта, к ночам, когда Фенна исцеляла, мяла меня, возвращала как могла. Я смотрела на те события, будто они происходили с другим человеком, и жалела этого персонажа, как жалела бы незнакомку. Однако эта незнакомка сформировала личность, которой стала я. Сидя на полотенце под солнцем, я не хотела задумываться о связи с ней, отказывалась ее признавать.

Я противилась тому, что меня так просто объяснить, но не могла не подозревать, что в ней есть доля истины. Отчаянно хотелось, чтобы моя жизнь была делом моих рук, чтобы мое нынешнее поведение не сводилось к тому, что случилось там, в детстве. Заплывы в Ньиве-Маас были реакцией на побои Герта, впервые подарили мне надежду. Погружение в воду стало прежде всего бегством – и, возможно, в каком-то смысле оставалось им до сих пор. Может, то, что я считала целью и академическим интересом к происхождению и развитию клеточной жизни, на самом деле было чем-то мелочным, попыткой спастись от собственной истории, но одновременно и замаскированным исследованием. Что, если я не столько изучала происхождение жизни, сколько, к сожалению, продолжала копаться в своей биографии. Открыв глаза и с трудом поднявшись на ноги, я снова смотрела с палубы на ультрамарин, на отраженный от синевы солнечный свет, режущий глаза, вспоминала о формах жизни, которые изучала, о своих подозрениях насчет того, что кроется в источнике под нами, – о тех же организмах, что населяли мое тело и делали материальной боль в моем детстве. В каком-то смысле они были физическими элементами, которые сопровождали и воплощали ту давнюю драму, когда девятилетняя я обнимала больной живот на следующий день после избиения. Но не только – их назначение было бесконечно разнообразнее: они казались мне источником как ужаса, боли, так и радости, азарта. Источником всего внутри и вне нас, до и намного позже того, как мы уйдем. Изучая эти организмы, я вынужденно признавала, что мы – родня. Да и как иначе, ведь от них я произошла. И если быть честной до конца, мне пришлось бы признать и то, что мой разум – мой «характер», как я его называла, все еще наивно представляя его своим творением, бесконечно регрессирующим циклом, – не что-то отдельное, не что-то отрезанное от меня. Путаясь в его зарослях, я смотрела в воду глазами, рожденными в ней же несколько миллиардов лет назад. Это бросало мне вызов, это ставило на место, это провоцировало, но в то же время вселяло в меня страсть продолжать, не останавливаться, заниматься исследованиями как можно дольше, до конца моих сознательных дней.

Мы снова столпились в аудитории, наблюдая, как в полуночной зоне ползают призрачные, зернистые серо-белые блики от луча подводного аппарата. Мой разум переполняли фрактальные губки и построенные целиком на повторениях вытянутые существа, напоминающие древесные листья, самоподобные организмы, снова и снова заявляющие о себе со времен Авалонского взрыва – первого излучения многоклеточной жизни. Но на самом деле я почти ничего не видела. Все, что мы могли разглядеть, – то есть все живое, а Урсула, специалист по китовым, считала, что там могут обитать и крупные позвоночные, – питалось в первую очередь археями и отфильтрованным органическим туманом из тел, разорванных в фотической зоне. Аппарат чуть повернул, белый луч пролился во внешнюю тьму на неизмеримое расстояние – два метра или двести, – и я увидела проблески крошечных частиц, микрокосмы некогда единого целого, мясное облако, которое кормило мрачную жизнь здесь и ниже, в сумеречной и хадальной зонах, и даже ниже хадальной, ниже преисподней, если такое место вообще существует. Я размышляла о щедрости проницаемой жизни, глядя на, как мне казалось, разложившийся в воде организм того, что раньше жило, чувствовало, обладало собственными желаниями. Смерть порождает жизнь. Глупо, но меня это трогало; самопожертвование всего живого, всего, что превращается в дымку. Кремнекислотные частицы, что опускаются и этим позволяют подняться тем условиям, благодаря которым образовался океанский источник. Скелеты и раковины диатомей и кокколитов тонут, миллиарды лет закладывают основу из мела и известняка. Безмолвный климат тела пронизывает океан и атмосферу, поддерживает новую жизнь, продолжающуюся жизнь, приносит…

Все остановилось. Все умерло.

– Черт! – выкрикнула Эми.

Экран стал кромешно-черным, а зал, в свою очередь, погрузился в непроглядную тьму. Засветились голубые пятнышки телефонов, зашептались люди; кто-то нашел выключатель. Не сбой электрики – на корабле ничего не отключилось. Не поломка проектора. А значит, дело в самом аппарате, в «Сцинтилле» – связь с ней пропала, пока она проходила только верхние слои полуночной зоны.

Мы воспроизвели запись снова – будто притворялись, что это неправда. Я и Феликс ушли на кухню накрывать на стол. Еда помогла. В следующие часы царило замешательство: слухи, попытки объяснить, что произошло, противоречивые данные – все разжигалось отсутствием четких заявлений со стороны Стефана, Эми и операторов «Сцинтиллы», запершихся в рубке. Самый красочный слух – что в аппарат что-то ударило и разбило камеру, защищенную укрепленным плексигласом. Кое-кто говорил, что миссии конец, теперь остается ее только отменять. Эта мысль – о возвращении – была сокрушительной; я оказалась к ней не готова. Другие говорили, что потерян только визуальный контакт, и, хоть это тоже большой удар, на нашу задачу измерения абсолютной глубины это никак не влияет. Под вечер Стефан собрал нас в аудитории и объявил: пока мы в точности не установим, что произошло, новые погружения запрещены.