Мартин МакИннес – К вознесению (страница 11)

– А я не уверена. Мне кажется, многие испугались. Может, они и не верят в карлссоновские тридцать шесть километров, но они волнуются из-за того, что вызвало сбой. И предпочитают держаться подальше, засылая только небольшие команды. Не желают лезть туда сами.

– Или просто знают, что сейчас у нас хорошее положение? Мы многое уже понимаем. Мы знаем глубину. Мы откалибровали сонар, и его данные совпадают с теми, что дает лотлинь. Здесь мы на твердой почве, так зачем что-то менять?

Карлссон, как ни удивительно, высказался за осторожный подход. Учитывая характерный для него напор, я думала, что он возглавит штурм, но он вел себя спокойно, сдержанно и тихо заявил, что лучше подождать. Вернувшись тогда от впадины, он выглядел странно: ошарашенный, обожженный, с бешеным взглядом. Но решение в конечном счете оставалось за Стефаном, и после дебатов в аудитории и долгих совещаний с Эми, Карлссоном и Ником в рубке он объявил по внутренней связи, что теперь, когда осмотр периметра практически завершен, мы переходим к следующему этапу. В полночь мы заведем двигатели и пересечем черту. Остановимся приблизительно через восемнадцать километров от края впадины – там, где проводил свой замер Карлссон, – и начнем тщательное исследование центральной области.

Когда пол вздрогнул, а двигатели снова с лязгом завелись, я схватилась за раму койки и подумала, как же просто было бы оставаться на месте, никуда уже не плыть. Я жаждала движения – сама его отстаивала, – но теперь, когда мы стронулись, у меня сперло дыхание, засосало под ложечкой от неуверенности. Это ведь вовсе не обязательно. Еще не поздно передумать и вернуться.

Мы медленно продвигались вперед. Несмотря на кажущуюся неподвижность, все последние дни мы не стояли на одном месте, течение неумолимо нас относило. Мы с Феликсом вышли из каюты, поднялись – и обнаружили на палубе такую толпу, какую еще ни разу не видели за время путешествия. Почти все пассажиры не просто высыпали наружу и собрались у перил и смотрели вперед – они и выглядели иначе, серьезнее. Что-то их изменило.

– Приоделись, – обратил мое внимание Феликс, но остальные его слова потонули в шуме двигателей.

И в самом деле: большинство пассажиров были одеты официально. Я даже не сразу узнала Карлссона: длинные брюки, зализанные назад волосы. Словно прихожане на свадьбе в церкви. Люди выпивали, слышался смех, на флютах и бокалах бликовал свет. Атмосфера казалась натянутой. Феликс вынул из ведерка со льдом пару бутылок пива, и мы протолкались к краю, вызывая недовольные взгляды и неодобрение тех, кто был вдвое нас старше.

– Сколько еще? – спросила я.

– Четыре минуты, – ответила женщина, стоявшая рядом.

С каждой минутой звон бокалов и смех становились тише, и наконец остался только шум двигателей «Индевора» и плеск воды. 23:57. Люди высоко подняли головы. Они хотели пересечь черту в лучшем виде. Они нервничали и переживали, как и я, и вместо того, чтобы отсиживаться в каюте или, приняв снотворное, все проспать, а потом проснуться в той же спокойной синеве и делать вид, будто ничего не изменилось, будто они все еще в безопасности, они вышли, чтобы встретить неизвестность лицом к лицу, обретая уверенность в церемониале. Поэтому они пели, и пили, и вели сентиментальные беседы, одевшись как на религиозное собрание. Взяли себя в руки, словно могли защититься от неизвестного, сообща отразить его.

– Десять, – раздался голос – высокий, дрожащий, робкий.

– Девять, – подхватил Стефан уже увереннее.

– Восемь… – И голоса слились в хор.

Ощущения не изменились. Но и в воду еще никто не погружался; я этого не заметила, пока Феликс не сказал, когда мы накрывали к завтраку. Чем больше мы тянули, тем сильнее ощущалась стигма. Удивительно, как быстро команду опытных профессионалов охватывает суеверие. Поразительное зрелище. Какие бы разумные доводы они ни приводили – повышенный уровень содержания алюминия, возможные токсичные отходы, минеральные примеси, – в их основе лежал простой, древний, элементарный страх. И дело не только в том, что местность под нами была неведомой, но и в том, что она нам сопротивлялась. Измерения ничего не давали. Загадка раз за разом не подпускала к себе. Очень быстро – может, с самого начала, уже на первой теории о провалившемся минеральном слое, – люди наделили впадину волей, целью. Что бы это ни было, за ночь оно вновь оттолкнуло «Индевор».

Стефан бросил клич в поисках добровольцев. Формально для погружения повода не было – сразу по прибытии Эми опустила фотоловушки, – а значит, он наверняка просто хотел разрушить чары. Стефан собирался спуститься сам. Предлагал другим присоединиться к нему в первой команде. Мы набились в аудиторию, где вдруг стало очень тихо. Я огляделась и не увидела ни одной поднятой руки.

– Я пойду, – сказала я. – Я готова.

Стефан встретился со мной взглядом и твердо кивнул.

– Спасибо, Ли. Кто-нибудь еще?

Карлссон, опустив голову, держался позади, у стенки. Раздались другие голоса, в том числе голос Эми, и команда быстро набралась.

Будильник поднял меня еще затемно. Я на ощупь пробралась в туалет, а потом в кладовую на верхней палубе, где хранились гидрокостюмы и все снаряжение. В иллюминаторе забрезжил первый свет. Когда я присоединилась к остальным на палубе, часы показывали 5:30, в воздухе разливалась последняя тьма – зыбкого цвета индиго, как во сне. Ветер усилился и поднял высокие волны. Пришлось держаться за перила, чтобы устоять на ногах. Я дрожала в этом новом воздухе. Впервые за многие дни на палубе не было тепло.

Эми посмотрела на меня.

– Ты как?

Я не призналась, что проворочалась полночи, терзаемая повторяющимися, цикличными мыслями.

– Ничего, – ответила я. – Отправиться бы уже.

«Зодиак» болтался на волнах, привязанный тросом. Стефан забрался в лодку первым. Один за другим мы сбросили туда свое снаряжение и, спустившись по лестнице, присоединились к нему.

На «Зодиаке» мы подошли к точке Карлссона. За ночь «Индевор» снова снесло на сотни метров к границе впадины. И значит, другие пассажиры не увидят, как мы уйдем под воду. А ведь даже такая мелочь могла иметь значение: мы отправились сюда на рассвете второго дня, чтобы продемонстрировать бесстрашие, развеять суеверия. Если спускаться без зрителей, то эффект ослабнет.

Стефан завел мотор, увеличил скорость, и мы заскользили, подпрыгивая, по бурному океану. Небо загоралось, мы шли на восток – словно прямо в огромное красное солнце на горизонте. В это мгновение, забыв обо всех дурных предчувствиях, я испытывала только невероятное счастье оттого, что нахожусь здесь. Стефан замедлил ход, потом Эми что-то глянула в своем телефоне и кивнула; двигатель остановился.

Мы проверили уровень кислорода, надели ласты и маски. Я натянула гидрокостюм, шапочка на голове села плотно, ткань облепила кончики пальцев. Материал оказался тоньше того, к которому я привыкла, – будто вторая кожа. Эми привезла эти костюмы из ЛРД; их рекомендовали использовать для погружений в «неисследованных областях», и я тут же задумалась о том, где их тестировали.

Стефан пошел первым. Похлопал меня по плечу.

– Все будет хорошо. Тебе понравится.

Он сел на край планширя, поднял большие пальцы, кивнул и опрокинулся назад. Краткий всплеск – и тишина. Следующая – Эми, потом – Эрик и Урсула. Лодка покачивалась на волнах, я осталась в ней одна. Все пропали. Шум, разговоры ни о чем, четыре тела в черных костюмах – ничего не осталось. Я приблизилась к краю и, хоть зрителей у меня не было, все равно подняла большие пальцы, как остальные, и упала спиной за борт.

Я вскочила – задыхаясь, вспотев, с заходящимся сердцем, вцепившись в металлическую раму койки. Очередной кошмар: кувырок назад, свободное падение, все быстрее и быстрее в жар, свет и шум, в пламя земного ядра. Уже вторую или третью ночь я видела такие сны. Простыни вымокали от пота. Я опустила ноги на пол и ухватилась за койку, чтобы не свалиться. Уши болели, вестибулярный аппарат сбоил. Я медленно двинулась в туалет.

В первую ночь после погружения я была как в бреду. Проспала целый день; потом Феликс увидел, что моя койка пустая, пошел меня искать и нашел с остекленевшим взглядом у перил – с таким видом, словно я готова вернуться в воду. Феликс не понимал, что я говорю. Меня осмотрел доктор Андерсон: либо солнечный удар, либо пищевое отравление, либо и то и другое. На кессонную болезнь не походило, но для предосторожности он продолжал наблюдать. Дал мне таблетки, которые я проглотила, не читая этикетку. Собравшись с силами, я пробормотала, будто у меня единственной на корабле зеленое лицо. Андерсон нахмурился, а я, открыв глаза, обнаружила себя снова в каюте, в койке, в потемках.

До сих пор я не могла вспомнить все. Когда я провалилась с «Зодиака» спиной в воду, она меня окутала – удивительно нейтральная среда: ни запаха, ни температуры; поскольку костюм обтягивал меня до кончиков пальцев, тело не зарегистрировало вообще ничего. Я оставалась нетронутой. Миг некой гиперреальности. Казалось, что костюма на мне нет, что океан на меня никак не влияет, а потому мозг решил, будто я не в воде, просто вижу себя в фильме или во сне. Погруженная в воду и при этом отгороженная от нее, я должна была принять на веру, что я и правда в ней. Я смотрела отстраненно, через объектив. Необыкновенный опыт, с примесью той яркой нереальности, которую я ощущала в детстве в моменты шока. Я была там и одновременно не была. Я плыла в фотической зоне[5] и одновременно оглядывалась на себя из какой-то неведомой, неопределенной точки в будущем.