Мартин МакИннес – К вознесению (страница 6)
Той ночью, когда мои веки уже отяжелели и я пошла затворить окна и откинуть одеяло на кровати, в памяти всплыла картинка с телеэкрана. Было в ней что-то странное. Не мельтешащие микрофоны или вспышки фотоаппаратов, а выражения на лицах ученых. Они улыбались. У старшего, стоявшего в центре, лицо раскраснелось, волосы растрепались. Видно, что обошлись без обычной трудоемкой подготовки к пресс-конференции. Царила атмосфера спонтанности и возбуждения – та же самая, которую ранее я заметила в деревне и в кафе, та же, с которой Изабелла встретила меня у лестницы, когда показывала на меня и на небо.
Все последние четыре дня я видела в море кашалотов. Появились туристы – узкие яхты с хребтами, образованными солнечными очками, телефонами и ярко-оранжевыми спасжилетами. Не смолкало жужжание дронов с камерами. Я возвращалась домой без сил, руки и ноги гудели после долгих крутых тропинок к озерам и обратно. Съедала большие миски пасты и запивала водой из кувшина со льдом и лаймом. По ночам в створках двухсот– и трехсотлетних зданий шептал ветер. У причала покачивались лодки. Раздавались всплески – возможно, опять из воды показался кашалот; без лунного света было не понять. В ночь перед рейсом я в последний раз осторожно прошла мимо скал, чтобы покачаться на черной, как нефть, воде, глядя вверх, на небесную необъятность.
Сидя у окна, выходящего на летное поле, я услышала оповещение телефона, подключившегося к вайфаю аэропорта, и зашла в интернет. Новость всюду была главной. Подробности еще ожидались, а первое сообщение звучало кратко: инженеры НАСА совершили радикальный прорыв в проектировании двигателей. По слухам, теперь космический корабль сможет развивать скорость, превышающую прежнюю в десять тысяч раз. Пока ученый совет говорил лишь о том, что в следующие годы начнется «масштабное внедрение» технологий. Исследователи готовили крупные испытания, но это уже называли одним из важнейших инженерных открытий в истории. Конкретики не было, но речь явно шла о каком-нибудь ядерном двигателе. Неужели наконец-то открыли безопасный термоядерный синтез?
В ожидании вылета я читала письмо за письмом, статью за статьей. Хавьер писал, что не назвал бы это мистификацией, но результаты так называемого прорыва мы увидим только через годы, так что в этом смысле не произошло ничего важного. Лучше сохранять скепсис: все это может оказаться красивым пиаром, чрезмерной волной хороших новостей после всего, что творилось в последние годы.
Реакция других граничила с фанатичным восторгом. Не из-за самого прорыва, а из-за того, к чему он способен привести в будущем, из-за связанных с ним прогресса и возможных применений. Чувствовался потенциал для творческого взрыва – одна-единственная ключевая перемена могла породить целые новые отрасли.
Общее мнение находилось где-то посередине и выглядело как осторожный оптимизм из серии «поживем – увидим». Деталей так и не последовало. По словам ученых, все это только на этапе планирования. И все равно я не могла не воспрянуть духом, не заразиться чувством надежды, возможности, откровения. Ведь самое волнующее – это неизвестность: никто не представлял, что случится дальше. Может, скептики и окажутся правы – исследование застопорится или последствия будут не такими уж масштабными, как хотелось бы, – но пока этого никто не знал. «А вот что нам действительно дали, – думала я, – это то, в чем мы все особенно нуждались: надежду».
В начале последнего года докторантуры я вылетела на карибское побережье Южной Америки. Научрук устроил меня подсобной рабочей на научно-экспедиционное судно, которое отправлялось на юго-восток через Атлантический океан. Точную цель экспедиции я не знала, но рвалась получить опыт работы на борту, а других вариантов не предвиделось. В ожидании новостей об отплытии корабля я провела три дня в старом городе, окруженном крепостными стенами. Рейс был рассчитан на один-два месяца. Я снова и снова бродила по городу, по спирали от старинного центра, разглядывала огромные неприступные двери, длинные тени, вычурные соборы, провонявшие прогнившим водопроводом. Подтверждение в конце концов пришло, когда я уже устала надеяться: «Индевор» отбывал на следующее утро из глубоководной гавани, что в двадцати километрах от крепостных стен.
Во время отправления небо было чистым, ветра не ощущалось, укрепления города быстро пропали из виду; после продолжительной демонстрации правил эвакуации, которую провели двое матросов из русского экипажа, меня проводили в каюту – низкую и длинную коробку с железными койками, установленными вдоль стен. Она располагалась всего в паре метров над ватерлинией, иллюминатор был наглухо задраен и закрашен. Я перебросилась парой слов с соседями – такими же молодыми учеными, – сложила вещи в отведенные мне выдвижные ящики, заперла, чтобы ничего не выпало, и направилась на кухню. Нам предстояло чередовать кухонное, постирочное и «мокрое» дежурства – то есть помогать с подготовкой к ежедневным погружениям, – и хотя условное расписание уже существовало, оно могло меняться в любой момент.
«Индевор» – пятипалубное судно длиной около шестидесяти метров, серовато-белого цвета, с открытой ярко-зеленой палубой. Коридоры – длинные и тесные, все внутренности – однообразные и запутанные: стены с рядами дверей, за которыми прячутся одинаковые каюты; лестницы и массивные белые стальные двери выводят на морской воздух.
Первые дни были длинными, скучными, сложными. Не только из-за работы, но и из-за привыкания к кораблю – к шатким полу и стенам, особенно коварным, когда разносишь еду и напитки. Перед каждым шагом надо было подумать, посмотреть под ноги, окинуть взглядом других пассажиров. Я постоянно сохраняла бдительность и скепсис, а это оказалось очень утомительным. К моменту вечерней уборки я совершенно выбивалась из сил и мечтала вернуться в каюту и отключиться. Свободного времени у меня не было. Вдобавок давило то, что я никого не знала, но при этом постоянно контактировала со множеством людей, когда разносила еду или убиралась. В первый день на кухне мне помогал Феликс, один из соседей по каюте, – на десять сантиметров ниже меня, в неизменной красной кепке, – но в остальном у меня не случалось разговоров длиннее пары фраз.
На четвертый день я наконец смогла поработать на палубе с ныряльщиками: проверяла акваланги, карты памяти, костюмы, в нескольких спусках отмечала время погружения и возвращения. Хотя я была рада вернуться на свежий воздух, меня раздражала необходимость готовиться к погружению, которое предстояло совершать не мне. Я сидела на корточках, пока на меня рушилась волна, соленая вода саднила горло. На горизонте виднелись необитаемые атоллы. Но настоящий интерес, собственно цель погружений, представляли подводные рифы.
Дайверы погружались на восемнадцать – тридцать метров, до пределов возможного. Когда я встречала и проверяла состояние каждого всплывавшего аквалангиста, они кивали в ответ с остекленевшими взглядами. Лежа в костюмах на палубе, они выглядели безымянными, безличными, непохожими на людей. Вообще-то я ни разу не слышала, чтобы они говорили. Забавно думать, что я улыбалась этим людям в коридорах или подавала тарелки в столовой, и узнавание было односторонним. Даже глядя им в глаза, я не могла сопоставить их с лицами, которые видела на корабле; они оставались загадочными, будто выползли из воды и каждый вечер возвращались туда.
Мы провели пять долгих дней и ночей у рифа Сан-Андреас. Я отвечала за безопасное извлечение карт памяти и загрузку видео на сервер. Дайверы работали неустанно, уходили под воду в сумерках с налобными лампами и фонарями, спали пару часов и снова ныряли в не успевших просохнуть костюмах. На горизонте мелькали гигантские акулы; огромные китовые акулы медленно и скорбно кружили внизу. Лучшее из необработанного материала показывали после ужина на экране в кинозале, оставляли зацикленным на ночь, и без звука и сюжета видео поражало еще сильнее – сцены, сами по себе: внезапное просветление, когда густые мутные облака вдруг преображаются в прямое противостояние с животным.
– Еще никто ничего не планирует, – сказал он. – Мы пока просто собираем данные. Известно, что на морском дне есть то, что нам нужно, но если потенциальный ущерб признают слишком большим, то бурить мы не станем. Вот и все. Мы никакие не злодеи. Что хорошо на «Индеворе» – мы вместе работаем, вместе пьем. И в твоих интересах поделиться тем, что ты знаешь, а иначе как мы оценим риск? Как поймем, что совершаем ошибку? И если мы все-таки будем бурить, то как это сделать поаккуратнее?
Забирая у них тарелки, я задержалась чуть дольше, чем нужно. Мы, обслуживающий персонал, были невидимками, и у этого имелись преимущества. Выпуская через густые усы широкие австралийские гласные, Ник Фримен на меня даже не взглянул. Его – консультанта одной южноафриканской фирмы – у нас знали все. Он сидел рядом с девушкой ненамного старше меня; секунду назад, когда я собирала пустую посуду, она подняла на меня взгляд и одними губами произнесла «спасибо». У меня было смутное ощущение, что она палеонтолог, но я не помнила, откуда это знаю.
– Некоторые виды из тех записей на стене, – женщина говорила сухо и невозмутимо, – похожи на первые подвижные организмы. Первые нервные системы, возникшие пятьсот семьдесят миллионов лет назад. Когда мы придумаем для них названия, они все уже могут исчезнуть.