Мартин МакИннес – К вознесению (страница 5)
Обычно я ничего этого не видела. Лишь при внимательном и осознанном изучении я разглядела то, что всегда находилось у меня под носом. Чем я и занималась в школе и дома. То время запомнилось мне как великий период видимости, когда мир ворвался в поле моего зрения. Оказалось, что воздух полнится жизнью – как и океаны, и реки. В ложке морской воды или в щепотке земли находятся миллиарды живых существ. Мы слепы к этому из необходимости, потому что иначе не смогли бы сдвинуться с места. Оно вокруг нас, между нами, на нашей поверхности и внутри. Покрывает наши тела, и мы высвобождаем целые потоки жизни, когда выдыхаем или говорим. Оно в каждой клетке кожи, в ресницах, что трепещут во сне. Оно адаптировалось ко всем аспектам нашего поведения; если животных затемнить, а микроорганизмы высветить, то в этих ярких перифериях можно увидеть наши призраки. Моими любимыми разновидностями были те, которые долго лежали в спячке и потом оживали, – как коловратки, найденные под ледяным покровом после двадцати четырех тысяч безжизненных лет. Способные выдержать практически любую стихию, они словно стирали грань между жизнью и смертью, опровергали понятие прямого, линейного времени, намекая на что-то скорее циклическое, повторяющееся.
Все школьные годы я изо всех сил старалась оставаться безликой, чему не помогал мой необычный рост. Каждое мое решение служило общей цели – быть менее заметной. Становясь все выше и выше, дома я научилась менять осанку так, чтобы казаться ниже. Мой рост был вызывающим, слишком громким, оскорблением моему отцу. Кто дал мне право так расти, занимать столь непропорционально много места в доме?
В подростковом возрасте рост наконец остановился, я перестала бросаться в глаза среди сверстников. После уроков я ходила в несколько клубов и оказалась среди других ребят с похожими интересами к лабораторным и полевым исследованиям. А уехав из дома в университет, с головой окунулась в учебу – и добилась успеха. Впервые в жизни я чувствовала себя непринужденно и уверенно в том, чем занималась. Хотя родители и сестра жили всего в паре километров, виделась я с ними редко. Наши отношения изменились, нам было друг с другом неловко, мы не знали, как сесть, когда встречались в ресторане. Даже Хелена смотрела на меня с любопытством, интересом, замечая резкие перемены.
При первой же возможности я выбрала специализацию «морские исследования». Я уже начала учить немецкий для защиты магистерской диссертации в Бремене. Результатом защиты стала шестинедельная работа на расстоянии трети Атлантического океана от Нидерландов – я собирала фитопланктон в горных озерах на Азорских островах. Подземная температура, удаленность и сравнительно чистый воздух из-за небольшого количества транспортных средств делали озера многообещающим местом для поиска необычных видов водорослей.
Я выходила каждое утро спозаранку, чтобы забраться повыше еще до восхода солнца. Я плавала и ныряла, собирая образцы, которые хранила в холодильнике в своей комнате в гостевом доме. Сначала это было рутиной, но еще до конца первой недели я поняла, что наслаждаюсь: чистый воздух, необычная геология, необходимость основывать все планы и передвижения на климате. Я скучала по этому времени в одиночестве, на природе, вдали от неосознанного, но непрерывного массового контакта в городе. Мне было двадцать три, я работала одна, мой португальский ограничивался простейшим лексиконом и дежурными фразами. Я жила у молодой семьи на большой вилле восемнадцатого века, в двадцати минутах езды от главного порта. Мне готовили завтрак и ужин; поначалу это смущало, я жестами объясняла, что могу сама о себе позаботиться, но под конец приняла и даже полюбила свое положение пассивного и по большей части молчаливого ребенка-переростка.
По вечерам перед сном я плавала в бухточке у гестхауса, ныряла и резвилась в белом тягучем прибое, наблюдала, как каждый вечер с убыванием луны звезды становятся ярче, забывалась и забывала все вокруг – небо, море, – дрейфовала, кувыркалась, погружалась в прохладную воду, а потом выходила, запыхавшись, на твердый песок и в задумчивости сидела на длинных плоских камнях. Представляла себе такую жизнь – в контакте с миром, как я это видела. Мечтала строить карьеру: я буду развивать свои исследования, я не буду стоять на месте, буду решительней и преданней делу, чем любой мой однокурсник. Это стало целью и приоритетом моей жизни – важнее семьи, отношений, важнее любых других видов знаний или достижений. Я буду трудиться на износ, находя счастье в работе.
Машин было мало, пустые дороги вились, будто игрушечные, петляли под дикими углами в крутых подъемах из деревень в горы. На уровне моря давила жара, ее облегчал только прохладный ветер, проникающий через искусственные коридоры. Я вспоминала отца и старый Роттердам, о котором он рассказывал: широкие улицы, проложенные на месте уничтоженного средневекового города, ветер, что теперь не попадает в центр, упираясь в огромные офисные высотки из стали и стекла. Корабли
Горные озера были так далеко и путь к ним был таким мучительным, что люди туда по большей части не заходили. На высоте тропинки, ведущие к кратерам, становились узкими и крутыми, и иногда приходилось спускаться при помощи веревок. Добиралась я туда вспотевшая, обгоревшая и запыхавшаяся, быстро разбивала лагерь – полотенце, воткнутый в землю зонтик, бутылка воды, рабочий комплект, – и забредала в изумрудно-зеленую воду. Собирала образцы с верхнего, среднего и нижнего уровней, складывала пробирки в охлажденные контейнеры, лежащие в рюкзаке. Позволяла себе ненадолго прилечь, обсыхая и набираясь сил перед долгим подъемом из кратера и последующей дорогой домой по горам.
На обратном пути я вдыхала серный запах гейзеров, наблюдала за белым паром, вьющимся к небу. Крестьяне запекали в них мясо, и туши пропитывались ароматом и ощущением обожженных скал. Деликатес для пассажиров круизных лайнеров, которые приплывали сюда на яхтах с островов побольше. Меня завораживали и тошнотворные запахи – гниения, плоти, – и сам вид обугленных шматов, когда их извлекали из расщелин. Я представляла себе, будто мясо было там всегда, горело под землей, а теперь его добывают и едят – своего рода ритуальное поедание божества. Мощные выбросы воды и пара напоминали о том, как появились эти острова: хаос лавы и огня, остывание, отвердение, рождение рельефа.
Однажды вечером я возвращалась в деревню, как тут распознала его – чувство, будто изменилось что-то неуловимое. Сначала я спутала его с собственным постоянным ощущением, что нахожусь не на своем месте; я испытывала некое отчуждение от окружающих – из-за незнания языка, непонимания контекста. Как обычно, я спустилась от озер около шести, чувствуя усталость, напряжение лодыжек, машинальные движения тела. Завидев гестхаус, я остановилась. Обычно закрытые к этому времени кафе работали; по улицам, как правило безлюдным, по двое и трое гуляли люди; из невидимых динамиков звучали голоса и музыка. Если я и увидела больше людей, чем всегда, если и ощутила сперва возбуждение и новые перспективы, то объяснила неправильно – удовлетворением после долгой и плодотворной работы, после приятного, даже волнующего спуска с гор. Думала, что изменилась не обстановка, а мое восприятие.
Но я все равно наслаждалась этим чувством, хотела его растянуть. Я устала и сильно проголодалась, так что решила перекусить веганским бургером в работавшей допоздна кафешке. Села за столик, сделала заказ. От моих заметок меня отвлек телевизор, висевший над барной стойкой. Показывали новости: трое человек стояли за трибуной, окруженные десятками микрофонов и камер. Я разглядела жирные буквы, бегущие внизу экрана: ООН, НАСА. Вздрогнув, я тут же потянулась за телефоном, но остановилась, вспомнив, что он разрядился, – впрочем, я его не заряжала нарочно. Если новость действительно важная, то скоро я и так узнаю.
Я быстро и жадно поела, выпила три бутылки пшеничного пива, потом вышла из кафе и прогулочным шагом направилась через центральную площадь к гестхаусу. И снова возникло ощущение новизны, уверенности, что не просто что-то изменилось, но что эта перемена выставлялась напоказ, проживалась вокруг меня. Я гадала, не приближается ли какой-нибудь местный праздник, и это первая, тихая стадия подготовки. Не было ни костюмов, ни лотков, да и на улицах, хотя и более оживленных, не собирались толпы. И все-таки я чувствовала, практически осязала, что происходит нечто новое. Остановившись, я попыталась понять, что же именно, но ничего не увидела. «Наслаждайся, – сказала я себе. – Так ли уж важно понимать смысл? Наслаждайся самим ощущением».
После теплого вечернего воздуха в полумраке прихожей гостевого дома встретила меня прохлада. Темные полки и шкафчики были сделаны из красного дерева с внутренних островов. В дверях я чуть не столкнулась с Изабеллой. Изабелла – темноволосая и миниатюрная, ненамного старше меня – улыбнулась, как обычно, и мы повторили свой дежурный диалог. Но в этот раз вместо того, чтобы пожелать мне