Мартин МакИннес – К вознесению (страница 4)

В детстве, когда у нас еще была общая комната – с двухэтажной кроватью, которую я обожала из-за ощущения закрытости от мира, уюта, единения, – мы, естественно, многим делились. У Хелены было преимущество в виде книг, что я прочитала, и недостаток в виде одежды, из которой я слишком быстро вырастала. Мы выдумывали игры, сочиняли вычурные истории, где героически выступали против безымянных врагов. У нас были игрушки, общий компьютер, но больше всего нам нравилось – и я уверена, как ни в чем другом, что это нравилось нам одинаково, – гулять на улице, в поле у нашего первого дома или в небольшом леске рядом с полем. Там мы проводили часы напролет: продирались через густой подлесок, прокладывая туннели своими телами, создавая закоулки там, где ничего не было, пока не приходили мы. Многие мои воспоминания об играх – немые; мы что-то делали, но не говорили ни слова. Тоже по-своему стратегия: без слов казалось, что время не проходит, а расширяется, а наше решение не говорить о Герте было среди прочего попыткой сделать его нереальным. Один-единственный раз, когда я заговорила с Хеленой о побоях, я об этом тут же пожалела: ее глаза так и умоляли замолчать. Как ради нее, так и ради меня; ничего хорошего из этого просто бы не вышло. С тех пор мы не только навсегда закрыли тему, но и сама Хелена, казалось, переписала для себя прошлое, силой воли заставила себя поверить, будто ничего такого с нами не происходило.

Наша ранняя близость нам не помогла – это очевидно. С возрастом мы отдалились друг от друга. Шаг упреждающий, тактический. Хелена рисковала стать слишком похожей на меня и превратиться в такую же мишень для отцовских издевательств. Ей пришлось стать сильнее. Только оттолкнув меня – пусть даже я при этом ничего не понимала и обижалась – и выкроив свое место в мире, она могла стать собой. По-другому не сказать: я ее только сдерживала, привлекала к ней насилие. Если бы она оставалась со мной, оставалась такой, как я, то я не сомневаюсь: досталось бы и ей.

За что я больше всего благодарна в жизни, так это за то, что Хелена не стала похожа на меня. Если хоть что-то и оправдывает все мое существование, то именно это. Я – отрицательный пример. Если я всю жизнь совершала ошибки, беспомощно и неосознанно притягивала к себе страдания, то оно того стоило, ведь все эти страдания я оттягивала от сестры. И, в конце концов сбежав, дальше она могла вести счастливую, комфортную и самостоятельную жизнь без меня.

Наш возраст вечно путали с самой юности – и это притом, что я на двенадцать сантиметров выше. Что бы я ни делала, как бы себя ни вела, меня всегда принимали за младшую сестру. Дело в чем-то мимолетном, неописуемом. Это аура, умение свободно жить в мире, которые невозможно подделать и которых у меня никогда не было. Хелена откуда-то просто знает свое место, знает, что имеет право находиться там, где находится. Это даже удивительно. При наших встречах – когда я навещаю ее в Индонезии и мы вместе плаваем на лодках, или когда она прилетает домой и мы сидим в барах – я всегда младшая, всегда ведомая. Дело даже не в том, кто сколько зарабатывает, – это что-то основополагающее. У моей сестры есть зрелость, взвешенная точка зрения, что для меня совершенно чуждо. Для меня мир не логичен и никогда не станет. Он намного интереснее.

С десяти лет мне разрешали плавать одной в реке Ньиве-Маас. Холодная вода пробирала до костей, успокаивала и помогала ни о чем не думать. Я входила в нее, ложилась на спину, закрывала глаза и просто плыла. Потом выбредала обратно на каменистый пляж, с синими и онемевшими от холода ногами. Заворачивалась в полотенце, вся дрожа, и усаживалась, положив подбородок на колени. Вытряхивала воду из ушей – и возвращался шум машин. Домой не тянуло, и я долго уговаривала себя подняться. Камни больно впивались в тонкую кожу стоп, и каждый раз, уходя с пляжа, я говорила себе, что надо всего-то положить эти самые камни в карманы, зайти в воду, и больше никогда не придется возвращаться домой.

Это была полезная фантазия; я могла жить дальше, потому что знала, что это можно прекратить в любой момент. Каждый раз я заплывала чуть дальше, и когда выходила на берег, камни врезались в ноги чуть сильнее. Однажды, в начале осени, я чувствовала себя особенно обреченно. Не видела никаких реалистичных способов спасения от жизни с Гертом и пребывала в постоянном ужасе. Надвигались грозовые тучи, пляж обезлюдел. Я ощутила опасный порыв, свободу отказаться от самосохранения – и шагнула в воду с перекошенным лицом. Вода обожгла, вспугнутая энергия заметалась по всему телу. Было ужасно холодно. Когда я вошла по плечи, начались судороги в груди, я наглоталась горькой воды, и пришло очень смутное, словно издалека, осознание, что я готова.

Я нырнула с открытыми глазами – так, словно бурилась к самому дну. Глубина там всего несколько метров, но казалось, будто я прорываюсь еще дальше, будто я в расщелине и заплываю на новую территорию, в собственную тайную пещеру. Я взбаламутила воду вокруг, но, остановившись, вдруг увидела все очень четко. Большие камни на речном дне, пестрящие червями, губками, моллюсками и лишайниками. За ними – клоки колышущихся зеленых и лиловых водорослей. И ни звука; не стучало от давления воды в ушах, не болтали несмолкающие голоса в голове. Я смотрела перед собой, замерев горизонтально под поверхностью, не двигаясь, чтобы не поднимать ил, и ни с того ни с сего осознала – внезапно, во всей полноте, – что все вокруг живое.

Ничто не отделяло меня от живого мира. Меня прижало к кишащей необъятности, каждый кубический миллиметр воды был под завязку набит жизнью. Организмами такими маленькими, что я их не видела, но каким-то образом чувствовала их присутствие, их близость. Я смотрела не сквозь воду на жизнь, я смотрела прямо в водяную жизнь – огромную лоскутную ткань, державшую мое тело, вливавшуюся в ноздри, уши, поры и щелочки кожи, вихрившуюся в волосах, входящую в те самые глаза, что за ней наблюдали. Казалось, что целые минуты – хотя в реальности, должно быть, всего секунды – я разглядывала совершенно другой мир, место, наполненное смыслом и сложностью; подобно неводу, я парила среди бесчисленного множества независимых организмов и цепляла этих неописуемых существ мелкими движениями и колебаниями тела.

Потрясенная, я вырвалась на поверхность, хватая ртом воздух, откашливаясь и отплевываясь, когда вода хлынула из меня. С каждым содроганием я невольно уходила под воду. Наконец собралась с силами и поискала глазами берег.

Но берег пропал. Над водой плыли густые белые облака. Я обернулась – но и там туман скрывал горизонт. Я не паниковала. Я почувствовала, как на плечи ложится тепло, ощутила спокойствие. И несколько секунд просто дрейфовала. Потом остановилась, вытрясла остатки воды из ушей и прислушалась к шуму машин. Снова погрузилась под воду и понеслась вперед. Меньше чем через минуту я уже выходила на берег.

Туман все сгущался, мне не удавалось найти вещи – я и собственные руки видела с трудом. Я осторожно прошла по гальке в одну сторону, вернулась и прошла в другую. Наконец отыскав свой сверток – полотенце, кроссовки с набитыми внутрь шерстяными носками и ключом от дома, джинсы, свитер и футболка, – я смотрела на него так, будто это чужие вещи, не мои. Собираясь, одеваясь, я чувствовала, что лишь теперь облекаюсь в личность, что была прозрачной до тех пор, пока не вошла в эту подготовленную форму, причем эта форма необязательно соответствовала той, кем – или чем – я являлась.

И только вытираясь и одеваясь, я снова поняла, как же холодно. Руки стали темно-красными, а костяшки пальцев отливали синим и ныли при надавливании, как будто ушибленные. Подошвы изношенных кроссовок давно растрескались от того, как много я ходила по одной и той же земле. Я посильнее сжала ключ, чтобы преодолеть тупую бесчувственность окоченевших ладоней. И держалась за это ощущение, дрожа от холода и думая о Хелене, о том, сколько надо ей рассказать.

Я наспех вытерла волосы, убедилась, что ничего не забыла, и побежала по камням к проему в длинной стене. Вылетела на тропинку, которая шла параллельно дороге. Я бежала как только могла, вырабатывая тепло, замечая, как по лицу хлещут влажные волосы, глядя, как по земле мелькают стопы, наслаждаясь движением и одновременно ощущая себя отдельно от него – будто находилась сразу в двух местах. Увидев в конце дороги дом, я остановилась, чтобы приготовиться. Надо было опять стать собой, принять прежнюю форму, понять, что говорить. Я побывала в каком-то диком и опасном краю, а теперь пришло время вернуться. И от этой мысли, об абсурдных ритуалах семейной жизни, снова начались судороги, но теперь уже от смеха – глубокого, вздымающего все внутри с такой силой, что я согнулась пополам прямо на обочине и уперлась руками в колени, чувствуя щемящее тепло каждого вдоха.

Микроскоп словно спонтанно порождал существ, создавал жизнь там, где ее до этого не было. Они напоминали крошечные округлые осколки стекла, и если бы не двигались каждый сам по себе, то я бы приняла их за отражения в линзе. Получив этот подарок на одиннадцатый день рождения, я все больше увлекалась микроскопией. Научилась лучше видеть, расширять мир, уменьшая его, и заглядывать в самые маленькие щелочки. Глубже и глубже зарываясь в микромиры, я обнаруживала невообразимые вместилища пространства и времени. Эти существа были сложными, целеустремленными и по-своему прекрасными – тугие клубочки ДНК, окруженные жгутиками, помогающими им толкаться сквозь воду. Я в изумлении вглядывалась в овальное ядро амебы. Бактерии обладали разумом и волей; могли чувствовать, реагировали на раздражители, ощущали и понимали время. При таком увеличении я могла видеть и клетки, составляющие мое собственное тело.