Марта Сокол – Жена для Морозко (страница 7)

– Как бы теперь чего не наворотил, – добавляет он тихо. – Финист в гневе – это страшная сила.

После бегства Финиста между нами с Морозко как будто повисает какая-то неприятная недосказанность, тяжёлая и липкая. Он вроде бы и чувствует себя виноватым, но всё не решается заговорить об этом первым, не находит слов, чтобы объяснить, почему он так поступил.

А я не хочу начинать этот разговор сама. Мне неприятно, обидно, что он держал там пленника и забыл о нём. Да, я понимаю, что это случилось когда метель захватывала его разум. Но всё равно неприятно осознавать, что мой муж способен на такую жестокость, пусть даже непреднамеренную.

Так что мы сторонимся друг друга – проводим дни в одном доме, но почти не разговариваем, не касаемся друг друга, спим на разных краях постели. Это ужасно, мучительно, но ни один из нас не делает первый шаг к примирению.

Наконец Морозко не выдерживает этого молчания.

Заходит на кухню, где я сижу и пытаюсь заниматься чертежами нашего будущего дома, хотя рука не слушается, а мысли разбегаются.

– Мне нужно ехать, – говорит он, останавливаясь в дверях, не решаясь подойти ближе. – Искать Весну, передать ему ключи от терема. Время пришло.

Поднимаю на него взгляд, киваю молча.

– Взял бы тебя с собой посмотреть на масленицу, – продолжает он, и в голосе слышится сожаление, тоска. – Я привык на ней веселиться… Но сейчас не время.

Понимаю, что дело именно в этом – в богах, в Свароге, в том гневе, который мы на себя навлекли своим союзом. Морозко боится подставлять меня под удар, боится, что кто-то из богов увидит нас вместе и решит наказать.

– Хорошо, ступай, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без обиды.

А потом неожиданно для себя самой добавляю, потому что вдруг становится любопытно:

– Весна – это он? Мужчина?

Морозко наконец улыбается – впервые за несколько дней, прошедших с бегства Финиста. Улыбка получается лёгкая, почти мальчишеская, и от неё на сердце теплеет.

– Ну это только люди кличут его Весна-Красна, – объясняет он, и в голосе появляется что-то живое, весёлое. – А так это парень. Молодой, красивый. Ветреный правда и легкомысленный до невозможности. Но добрый.

После этих слов Морозко подходит ближе, на мгновение кладёт руку мне на плечо – тепло, нежно.

– Я скоро вернусь, – обещает он тихо.

А потом уходит – быстро, решительно, будто боится, что передумаю и скажу что-то ещё.

Остаюсь одна на кухне, слушаю, как за окном поднимается метель – Морозко уезжает в ней, скрывается от глаз богов и людей.

И вдруг чувствую, что можно ещё всё исправить, восстановить то доверие, которое дало трещину из-за истории с Финистом. Главное – поговорить друг с другом по душам наконец, без недомолвок и страхов. Рассказать ему всё, что думаю и чувствую. И выслушать его – по-настоящему выслушать, без осуждения.

Когда он вернётся, мы обязательно поговорим.

Обязательно.

Глава 4. Навь

Морозко отправляется в лес, но не брата своего искать – не Весну, которая должна прийти на смену зиме. Он знает, что Весна будет ждать его в условленном месте для передачи ключей от терема, но только тогда, когда закончится масленица, когда люди проводят зиму с песнями и плясками. До этого времени ещё целых семь дней, которые можно использовать.

А пока ему нужно найти Финиста – срочно.

Как он это объяснит Дарнаве потом, он ещё толком не придумал, слова не подобрал, но точно знает одно – ему необходимо объясниться перед ней, рассказать всю правду о том, что произошло тогда, год назад. И лучше всего это может сделать именно Финист.

Так что Морозко идёт по следу Ясного Сокола – медленно, методично, прислушиваясь к шёпоту метелиц, которые доносят ему, где прячется беглец.

Сейчас зима в самом разгаре, её власть ещё сильна. Названный сын Сварога слаб, потому что солнце едва светит сквозь плотные тучи, день короток, а ночи долги и морозны. А ему ещё очень долго придётся восстанавливать свою истинную форму после того, как Морозко ему тогда сломал крылья в порыве ярости.

Морозко прикрывает веки на мгновение и позволяет себе вспомнить ту встречу – как к нему явился Финист год назад, гордый и красивый, просить за Настеньку, умолять спасти её.

– Умирает она у тебя, – сказал тогда Ясный Сокол, стоя в тронном зале терема. – Ты же видишь, что с ней происходит! Отпусти её!

– Знать ничего не желаю, – ответил ему тогда Морозко холодно, не поднимаясь с трона.

Сердце у него было настоящим куском льда в груди.

Морозко видел только то, что желал. Названного сына Сварога – того, кого и так боги обласкали сверх меры, дали ему человеческую оболочку без испытаний, без службы, не заставили трудиться за это благословение. Позволили заниматься какими-то своими причудами. Финист ведь был рожден воином, должен был сражаться с тьмой, но вместо этого возился со своими учениками, учил их кузнечному делу, магии. А после устраивал пышные пиры.

И вот этот баловень судьбы пришёл к Морозко требовать его хозяюшку – редкую искусницу, которая умела так готовить, что даже духи предков становились почти живыми от её еды.

Финист что-то заявлял тогда горячо, размахивая руками, что, мол, Настенька ему обещалась ещё до того, как попала в терем Морозко, что они любят друг друга, что что-то пошло не так, что она заколдована, что нужно её спасти.

Морозко в принципе было всё равно тогда, что Финист себе в голову вдолбил и какую именно девку приглядел. Их же в его тереме целая куча, любую сватай. Но свою хозяюшку, своё спасение от вечной метели – он бы никогда, ни за что не отдал.

Даже несмотря на то, что Финист там вещал про какой-то заговор нави.

– Одолеешь меня в бою – твоя будет, – сказал Морозко, поднимаясь с трона и беря в руки посох.

Он знал прекрасно, что не совсем честный вызов сопернику бросает.

Всё же сила Финиста целиком исходила от солнца – от тепла, от света, и от Сварожьего огня. А его, Морозко, сила шла от Морены и от зимы – от холода, от тьмы, от льда. Стояли тогда самые лютые морозы, солнце едва показывалось из-за туч. Финист был против Морозко почти совершенно бессилен в такую погоду, как младенец против взрослого воина.

Но Ясный Сокол всё равно принял вызов – без колебаний, с гордо поднятой головой. И зачем-то сражался до конца.

Морозко не мог тогда понять, почему Финист не отступает, не бежит, не признаёт поражение. Он ведь просто пытался испугать противника, показать своё превосходство, заставить отказаться от глупой затеи.

Но теперь понимал всё отчётливо, когда сам влюбился в Дарнаву по-настоящему, всем сердцем.

Финист проиграл тогда.

Морозко было приятно надавать тумаков этому баловню богов как следует, посмеяться над его слабостью, сломать ему крылья в порыве злорадства и ярости. Запереть в темнице, чтобы не мешался больше. Условием освобождения он поставил клятву, что Финист покляется отказаться от Настеньки.

Не то чтобы он сейчас чувствовал настоящее глубокое раскаяние за тот поступок – скорее испугался того, что избранница его, Дарнава, увидела его самого с самой мерзкой, тёмной, жестокой стороны. Увидела, на что он способен, когда сердце его превращается в лёд.

– Эй, Финист! – Морозко идёт по заснеженному лесу, внимательно прислушиваясь к звукам вокруг, к шагам, к дыханию ветра. Он чувствует нутром, что Сокол далеко не удрал от терема, что он где-то здесь, совсем рядом.

Зима ещё очень сильна, её власть непоколебима. Далеко уйти он не мог. Да и донесли метелицы, что трудно Ясному Соколу без крыльев-то в лесу зимнем.

– Иди сюда! – кричит он громче, останавливаясь на небольшой поляне. – Поговорить надо!

Вокруг только тишина – звенящая, мёртвая, давящая на уши.

– Сколько ещё будешь скрываться?! – восклицает Морозко, вставая в центре поляны и оглядываясь по сторонам.

Потом свистит – так, как птиц подзывают, высоко и протяжно.

Снова в лесу ничего не происходит – ни шороха, ни движения. Но Морозко отчётливо чувствует, что враг где-то совсем недалеко, что он слышит каждое слово.

В это время года Финист обычно сидит в своём тереме далеко на юге с учениками-кузнецами, греется у огромного горна, работает с металлом. А сейчас он – искалечённый, ослабленный – в зимний лес без верхней тёплой одежды подался.

– Давай так! – кричит Морозко, понимая по лёгкому движению в кустах справа, что Финист рядом. – Я верну тебе крылья! Извини, конечно, что тогда… помял немного!

В ответ снова гробовая тишина. Морозко начинает злится, но вместе с тем и тревожиться – Сокол уже четыре дня по лесу бродит, помощи не просит. Повредился умом, поди.

– Выходи, Сокол! – кричит Морозко. – До терема твоего еще два дня пути!

И это у кого, кто четко мыслит, да ноги передвигает быстро.

– Мы тебя с хозяюшкой обогреем, в чувства приведем! Коня тебе дам хорошего! А ты скажешь пару добрых слов Дарнаве обо мне! – продолжает Морозко, стараясь говорить убедительно. – Объяснишь, что мы просто так развлекались! Дружеская битва была, понимаешь? Потом ты слегка… не согласился с результатами! Вот и всё! Эй! Ты же снова сможешь летать! Разве это не стоит нескольких слов?!

– Я что-то не слышу извинений, – раздаётся наконец хриплый голос.

Финист медленно показывается из-за деревьев, выходит на поляну. Глаза его злобно блестят.

Вид у него совершенно больной, осунувшийся, страшный. Он кутается в какое-то покрывало – вышитое, красивое – которое, должно быть, стащил из терема Морозко, когда сбегал. Это немного пугает самого Морозко. Не должен сын огня бродить по зимнему лесу вот в таком виде – полуголый, замерзающий, с безумным блеском в глазах.