Марта Сокол – Жена для Морозко (страница 5)

Он медленно вытягивает костлявую руку в мою сторону, указывая пальцем.

– Перстень его, – говорит он просто.

– А? – удивляюсь я, инстинктивно обхватывая левой рукой правую, где на пальце сидит кольцо, которое дал мне Морозко. То самое, с синим камнем, в котором теплится огонёк.

– Перстень хозяина, – поясняет домовой, не опуская руки. – Прикажешь дому через него – он повинуется.

– Что? – переспрашиваю я, не до конца понимая.

– Раз пришла сюда ночью, – уверенно говорит домовой, и в голосе звучит какой-то вызов, – так действуй. Доводи до конца начатое.

Выдыхаю – медленно, дрожащими губами. Сердце в груди стучит как бешеное, громко, так что кажется, весь дом слышит этот грохот. Зажмуриваюсь на мгновение, собираясь с духом, понимая, что за этой дверью, за этим заклятием ждёт меня что-то неприятное, что-то, что может изменить всё.

Но я должна знать.

Должна.

Открываю глаза, поднимаю правую руку с перстнем и наконец приказываю – голосом твёрдым, не дрожащим, обращаясь к магии кольца:

– Покажи мне скрытое!

Вдруг за моей спиной раздаётся глухой скрежет, и я оборачиваюсь – на полу тронного зала распахивается люк, который до этого был совершенно незаметен, словно его вообще не существовало. Деревянная крышка откидывается сама собой, ударяется о пол с глухим стуком, поднимая облачко пыли.

Подхожу ближе, заглядываю внутрь – и сразу отшатываюсь назад.

Из люка тянет таким морозом, что перехватывает дыхание, будто я наклонилась над колодцем, полным ледяной воды. И одновременно оттуда исходит тусклое сияние, как от снега в лунную ночь – холодное, мертвенное, неприятное.

Стены внизу каменные, грубо отёсанные, покрытые инеем. Вниз уходит узкая крутая лестница, по стенам вместо перил висят толстые железные цепи – ржавые, покрытые наледью.

Отхожу ещё дальше и едва не натыкаюсь на домового, который стоит прямо за моей спиной.

– Темница для нави его, – говорит тот спокойно, как о чём-то само собой разумеющемся. – Да только давно он никого туда не водил.

Смотрю на домового удивлённо, с немым вопросом в глазах.

Тот протягивает мне горящую головешку из очага, аккуратно обёрнутую в толстую ткань, чтобы не обжечься, и говорит негромко:

– Сойди вниз, узнаешь почему.

Не остаётся ничего другого, кроме как послушаться – я же сама этого хотела, сама пришла сюда ночью, сама приказала показать скрытое.

Беру головешку дрожащими руками и начинаю спускаться по лестнице.

Шаги отдаются от каменных стен гулким эхом, звучат громко в мёртвой тишине подземелья. Спускаясь всё ниже и ниже, замечаю, что в каменной кладке множество трещин, и все они покрыты льдом, который едва-едва светится изнутри бледным голубоватым светом, как если бы я находилась в ледяной пещере где-то на краю света.

Сразу видно, что темницу Морозко возводил сам – это явно прикосновения его силы, его магии. Только его холод может создать такой лёд, такое сияние.

Ступеньки покрыты скользкой наледью, приходится держаться за цепи на стенах, прилагать усилия, чтобы не соскользнуть вниз, не упасть и не сломать себе шею.

И вот я наконец встаю на каменный пол внизу, покрытый мелкой крошкой льда, которая хрустит под ногами.

Освещаю головешкой помещение, в котором оказалась. Это каменный мешок с низким сводчатым потолком. Цепи развешаны по всем стенам, свисают с потолка, лежат кольцами на полу. Потолок весь покрыт толстым слоем инея, который сверкает в свете моего импровизированного факела.

Здесь так холодно, что трудно дышать – воздух обжигает лёгкие, каждый вдох причиняет боль.

Наконец впереди, в дальнем углу, слышен звук – тихий лёгкий звон цепей, как будто кто-то пошевелился.

Отступаю назад инстинктивно.

И тут слышу голос – низкий, хриплый, больше похожий на шипение змеи:

– Подойди ближе, девица.

Не знаю, слушаться или бежать прочь отсюда, не оглядываясь.

Сердце колотится так сильно, что, кажется, сейчас выпрыгнет из груди. Руки дрожат, факел качается, отбрасывая причудливые тени на стены.

Но любопытство, проклятое любопытство сильнее страха.

Делаю шаг вперёд, затем другой, затем ещё один – медленно, осторожно, готовая в любой момент развернуться и бежать.

Пламя моего светильника постепенно выхватывает из кромешной тьмы фигуру, сидящую на коленях в самом дальнем углу темницы. Это мужчина, раздетый до пояса, несмотря на лютый холод. Его голова бессильно упала на грудь, длинные рыжие волосы с золотым отливом спутаны, свалялись. В них почему-то перья – большие, коричневые, с белыми кончиками.

От его одежды остались только лохмотья, но даже сейчас видно, что когда-то она была дорогой, богатой – из красного сукна, расшитая золотыми нитями, с искусной вышивкой по краям.

Он с огромным трудом приподнимает голову, и я вижу его лицо.

Мужчина молод – на вид лет двадцать пять, не больше – и красив какой-то неземной, почти птичьей красотой. Но лицо его выглядит страшно изможденным, истощённым. Под глазами залегли глубокие тёмные тени, скулы резко выступают, губы потрескались.

– Кто ты? – часто дыша, бросаю я, останавливаясь в нескольких шагах от него.

Взгляд у пленника сначала кажется пустым, отрешённым, но глаза… глаза золотые, яркие, как у хищной птицы, как будто не совсем человеческие. Никак не могу понять, что с ними не так – то ли зрачки слишком большие, то ли радужка неправильной формы.

Его губы кривятся в чём-то похожем на улыбку, но больше напоминающем гримасу боли. Он силится что-то сказать, но ему явно трудно – голос не слушается, губы едва шевелятся.

– Соколом зовут, – наконец различаю я хриплый шёпот. – А ты? Кто ты ему?

По мере того как я приближаюсь ещё на шаг, свет факела выхватывает из тьмы всё больше деталей его фигуры.

И я вижу.

Вместо рук у мужчины крылья – огромные птичьи крылья, коричневые с золотым отливом, красивые, но сейчас они выглядят жалко. Они грубо, туго перетянуты толстыми цепями изо льда и железа, примёрзшими к оперению. Видно, что малейшее движение причиняет Соколу нестерпимую боль – он морщится, когда пытается пошевелить крыльями.

Он не человек. Какой-то оборотень, существо из легенд!

Поняв это, отшатываюсь назад и едва не роняю факел от ужаса.

– Не уходи! – неожиданно звонко, отчаянно долетает до меня, и голос звучит уже совсем по-другому – моложе, сильнее. – Не бросай меня тут!

С трудом беру себя в руки, заставляю дышать ровнее. Снова осторожно приближаюсь к пленнику – мне нужно понять, что это такое, кто он. Если это чудовище, монстр, опасный для людей – то нет ничего удивительного в том, что Морозко держит его на цепи и запер в темнице.

Но что-то внутри меня сопротивляется этой мысли, не даёт просто поверить в неё и уйти.

Какой-то он слишком красивый, слишком человечный на лицо. Ладно сложенный, с правильными чертами – совсем не похож на монстра.

Впрочем, успокаиваю себя, есть же всякие симпатичные опасные твари в славянской мифологии. Русалки, например – красивые, но топят людей. Или лешие, что заводят путников в чащу. Впрочем, мужчину-полуптицу вспомнить никак не получается из того, что я читала в детстве.

Что же он всё-таки такое?

Сокол часто, прерывисто дышит, и такое чувство, что тепло огня, исходящее от моего факела, его как-то приводит в чувство, оживляет – словно вода, брызнутая в лицо потерявшему сознание человеку.

Взгляд постепенно становится более живым, осознанным. Сокол уже увереннее держит голову, не роняет её на грудь. Одно его крыло слегка дёргается, пытаясь расправиться, цепи снова звенят, он болезненно морщится.

– Напугал я тебя? – спрашивает он, и голос звучит уже совсем по-другому – звонко, приятно, почти весело, несмотря на обстоятельства.

Освещаю факелом его крылья получше, разглядываю их, и не знаю, как спросить – почему у него вот это вместо рук, как так получилось.

Сокол чуть-чуть прикрывает золотые глаза, и на лице появляется горькая усмешка.

– Это моё благословение, – говорит он с иронией. – Посмеяться решил Морозко, потому что завидовал мне.

– За… – опускаюсь на колени рядом с пленником, не обращая внимания на то, что лёд тут же начинает пропитывать ткань рубахи холодом. Смотрю ему в лицо и вижу, как черты постепенно выправляются, становятся более живыми от тепла.

Он действительно очень красив. И тепло его явно лечит, возвращает к жизни.

– Чему завидовал? – выдыхаю я.

– Что форму человеческую дал мне Сварог без всякого уговора, – глаза Сокола блестят, и в них читается боль старой обиды. – Просто так. Просто потому, что я… дела его продолжаю в Яви, в царстве людском.